Локман Мухаммад Ашраф с братьями весь вечер патрулировал по кишлаку, охранял покой односельчан, в десять часов вечера их сменил другой патруль, и братья легли отдыхать. На крыше дома оставался дежурить пятнадцатилетний Барьялай. Чтобы ему не было страшно, с ним решила подежурить Кандигуль — их старая мать. Барьялай взял с собой на крышу пистолет и две запасных обоймы.
Ночь была светлой; обгоняя луну, плыли легкие серебристые облака, а выше их стояли на месте светящиеся белые копны. Многослойное небо всегда бывает загадочным. Что там, на небе-то, живет ли кто там, а?
Тихие голоса оторвали мечтательного Барьялая от облаков. Кандигуль тоже насторожилась.
— Они, — прошептала Кандигуль. Без объяснений было понятно, кто это — «они». Их дом окружали. — Ты, сынок, следи, — сказала она, — а я братьев подниму.
— Хорошо, — беззвучно шевельнул губами Барьялай, оттянул затвор пистолета, загоняя патрон в ствол, выругал себя — патрон в стволе надо было давным-давно держать, с самого начала дежурства, а он… Оглушил себя клацаньем, тьфу! Покосился назад, на скат крыши, по которому уходила мать.
Через несколько секунд Кандигуль не стало видно, по лестнице она спустилась во двор.
— Очень хорошо, — прошептал Барьялай, и, когда увидел, что сразу несколько ночных гостей, расплывчатых, каких-то прозрачных в лунном свете, но все-таки хорошо видимых, поднялись и беззвучно пошли к воротам, тщательно прицелился, выбирая басмача повыше и, главное, чтоб оружия на нем было побольше — упадет он, гладишь, оружием этим никто не воспользуется, — и нажал на спусковой крючок пистолета.
Выстрел грохнул обвально, гулко, Барьялаю показалось, что он ударил из пушки, в ушах вспыхнул звон. Басмач всхрипнул, медленно развернулся вокруг самого себя и завалился на спину. Даже сквозь звон в ушах было слышно, как железно брякнул автомат, зацепившись за что-то.
Барьялай взял на мушку второго басмача, выстрелил, но промахнулся — слишком сильно дернул спусковой крючок.
Душманы проворно нырнули в недалекие кусты, оттуда захлопали выстрелы, пули с басовитым жужжанием проходили над самой головой Барьялая, но вреда не причиняли. У него была выгодная позиция, и задача стояла одна — не подпустить душманов к воротам дувала. Тут и подмога подоспела — братья приползли. Локман Мухаммад Ашраф потрепал его по голове:
— Молодец, малыш!
Когда душманы снова попробовали подкатиться к воротам, сверху ударили автоматы. Несколько человек остались лежать у дувала.
До первой светлой полоски, возникшей в небе, шла перестрелка. Когда занялась заря, душманы ушли. И уволокли с собой убитых.
Утром из Баглана приехал секретарь партийного комитета с двадцатью солдатами и за душманами организовали погоню. Но те растворились в горах, будто призраки. Правда, убитых нашли. В двух километрах от кишлака. Были свалены в яму и присыпаны песком. Сверху, чтобы не было видно тел, наложили высокую груду хвороста.
В том бою басмачи потеряли четырнадцать человек.
Крестьяне, поняв, что душманов можно бить и нужно бить, организовали в кишлаке отряд самообороны, и те, кто раньше оружия даже знать не желали, взяли в руки автоматы и винтовки.
Позже было много стычек с душманами, они не раз наваливались на кишлак, всякий раз получали отпор и откатывались ни с чем, но та ночь, когда братья организовали отпор и бились, как говорится, до последней отметки, послужила некой точкой отсчета, с которой все и началось. Образовали кооператив, создали кишлачную партийную организацию, молодежную и женскую организации — жизнь пошла по-новому, все поняли ее, познали вкус и поддержали. Сам Локман Мухаммад Ашраф ту ночь будет помнить, наверное, всю жизнь: она и его самого будто бы заново заставила родиться, вот ведь как.
Разница во времени с Москвой здесь всего… полчаса. Да-да, не удивляйтесь. Если в Кабуле половина восьмого утра, то в Москве — семь, если здесь полдень, то в Москве — половина двенадцатого. Хотя в Ташкенте, до которого рукой подать — он находится буквально рядом с границей, в эту пору будет соответственно одиннадцать часов утра и половина четвертого дня — часовые пояса не совпадают.
Темнеет тут довольно рано — в семь часов, светает тоже рано. В рассветной дреме над Кабулом звучат громкие молитвы муллы. От них мы и просыпаемся. Молитва муллы. Что-то заунывное, тягучее, тоскующее скрыто в ней, возвращающее в прошлое, в далекую кровавую пору, в темноту веков. Все живое внимательно прислушивается к этой молитве, замирает. О чем поет-стонет мулла? О добре или зле, о свете или ночной черноте, о честности или бесчестии?
Каждый день мы просыпаемся и засыпаем под молитву муллы. А еще говорят, что тут, в Афганистане, ислам запрещен, уничтожен!
