Если когда-нибудь человек научится летать без всякого бензинового движка, без крыльев, а просто так, сам по себе, то это непременно будет Мухаммад Мурад. Если человек когда-нибудь одолеет стометровку за шесть с половиной секунд, то это тоже будет Мухаммад Мурад. Если человек в прыжках в высоту возьмет трехметровый барьер, этим человеком тоже окажется Мухаммад Мурад — он спортивен, пружинист, все время находится в движении и мечтает обязательно свершить «самое, самое, самое…».
Тем, кто его знает, неведомо, когда он спит, когда ест-пьет, когда ходит в кино. Главное для него — служба, которой Мухаммад Мурад отдался без остатка, до конца. На суконной форменной куртке Мухаммада Мурада — узенькая орденская колодочка, знак десантника, под погон пропущен широкий аксельбант защитного цвета. В армии Мухаммад Мурад уже без малого семь лет, он только что стал офицером, ибо считает: настоящий офицер обязательно должен узнать, что такое солдатская лямка, как люди тянут ее, тяжела она или, напротив, легка, потому и прошел все солдатские ступени.
И выглядит он как настоящий солдат, которому на роду написано воевать, переносить тяготы неустроенной походной жизни, двигаться. Лицо коричнево-красное, хорошо продубленное ветром и водой, выжаренное солнцем, крепкое — во взгляде нечто такое, что заставляет думать о большой внутренней силе, руки тяжелые, со вздувшимися бугроватыми венами, крупные. Такие руки хорошо знают, что такое работа, и не чураются ничего, не разделяют: вот это работа черная, а это белая, это вот надо, мол, сделать, а это нет. Он давно уже делает все, крестьянский сын Мухаммад Мурад. С тринадцати лет — в ту пору умер отец и семья осталась без кормильца — он впрягся в воз, гнулся чуть не до земли — надо было кормить мать и трех маленьких братьев.
Тут, конечно, было не до школы (хотя в школе он все-таки проучился четыре года, еще до смерти отца), не до радостей — радость он познал позже, — иногда вообще было не до света белого, так выматывался. Другой, возможно, и уткнулся бы на месте Мухаммада Мурада головой в землю, увял бы, беззвучно пересек черту, отделяющую бытие от небытия, но Мухаммад Мурад не хотел мириться с тем, что происходило, не собирался умирать — подставил закорки под воз и тянул его, тянул, тянул…
Когда началась революция, ему было девятнадцать лет. С первых же дней революции взял оружие в руки. С тех пор не выпускает. Не женат. Месяцами не бывает дома.
Был ранен. Последний раз, вроде бы, не тяжело, но врачи неожиданно вынесли приговор: «К армии не годен». Это случилось после того, как левую руку просекла пуля, пальцы перестали гнуться, да и сама рука плохо работала — пуля зацепила важный нерв.
Мухаммад Мурад был вынужден спороть погоны со своей формы. В девятом районном комитете партии (в Кабуле одиннадцать районных комитетов, девятый — один из окраинных) ему дали отряд добровольцев — сто восемьдесят штыков — и отправили в Шакар-дору. Воевать, но уже в другом качестве — гражданского человека.
Шакар-дора — это в двадцати километрах от Кабула — была использована душманами под базу. Там и тайные склады оружия имелись, и опора среди местного богатого населения. Мухаммад Мурад со своим отрядом выбил басмачей из местечка, быстро навел порядок и стоял там пять месяцев, перекрывая бандам разные потайные тропки, по которым те втихую пытались просочиться в Кабул, окружал террористические группы, уничтожал. Случалось, и сам, когда басмачей было больше, попадал в окружение.
Однажды их обложили довольно плотно — не выбраться. И днем и ночью басмачи кричали в рупор:
— Вы не мусульмане, а верблюды! Мы вас развесим, как белье на деревьях! Сдавайтесь! Только добровольная сдача может спасти вам жизнь! Переходите на нашу сторону, иначе разговор будет короток — пуля или петля!
Люди Мухаммада Мурада молчали.
Однажды ночью басмачи придвинулись совсем близко к отряду Мухаммада Мурада и обстреляли из минометов. Мины рвались плотно, гулко — в горах каждый звук обретает особую громкость, делается объемным, слышен далеко, как вообще далеко бывают слышны все ночные звуки. Мухаммад Мурад насчитал — было двадцать семь минных ударов.
Двадцать семь мин могли уничтожить его отряд, хорошо, что щели себе отрыли, было куда спрятаться, прикрылись, как говорится, землей и камнем, а когда вылезли — минный обстрел кончился так же внезапно, как и начался, — то столкнулись с басмачами.
Кое-кто из отряда добровольцев готов был спасовать, сыграть труса — накроют ведь, переловят всех и перевешают. Мухаммад Мурад схватил ручной пулемет, коробку с дисками и кошкой взметнулся на плоскую крышу старого полуразваленного дома. Оттолкнул ногой лестницу, чтобы не было дороги назад, аккуратно установил сошки пулемета, стараясь вогнать их в сохлую глину, и открыл огонь. Он действовал обдуманно, холодно. Его пулемет тогда и спас положение: ночная атака басмачей была отбита.
