Платили каждый день. Отработал смену — получай на руки семь афгани. Два афгани рабочие откладывали в отдельный фонд: это был запас на случай болезни, поломки инструмента — тогда приходилось платить штраф, — либо близко ходящей смерти и похорон. В общем, это был фонд чести, плеча, локтя — каждый, кто рубил тоннель, мог рассчитывать в случае беды на товарищеский фонд своей бригады.
Зима в горах — жестокая, человек промерзает насквозь, околеть, подобно красноглазому кролику, которого по праздникам подавали на общий стол, можно в два счета, ветры из ущелий приносятся такие, что зубы изо рта выламывают, человека вытряхивают из одежды, поэтому свой выходной день — пятницу (джему) — рабочие использовали однозначно: лазили по окрестным скалам и собирали топливо. Иногда добывали немного мазута или нефти, словом, все свободное от работы время тратили на то, чтобы хоть как-то обогреться. Особенно в пору, когда мела пурга, снег сбивал с ног, залеплял рот, ноздри, уши прочными льдистыми пробками.
Семь долгих лет — день в день, час в час — отдал Сахаруддин Сурубскому тоннелю. Столько пота пролил, что, наверное, можно плотину ставить, а на ней электростанцию — запросто ток давать будет.
Потом пошел в армию, после армии строил ГЭС в Наглу, там уже было легче, много легче — зарплата побольше, и кормежка получше, а главное, инженеры были «шурави» — советскими, а у советских душа шире, лучше, к простому человеку относятся как к самим себе, если нет хлеба — делятся своим хлебом, нет керосина — отдают свой керосин, нет одежды — из собственных запасов выделяют меховые кожухи, покрытые зеленоватой защитной тканью.
Однажды ночью к Сахаруддину пришли двое в штатском, обыскали — видно, старались найти оружие, — ничего, естественно, не нашли и увели его с собой. Сахаруддина обвинили в страшном грехе — в убийстве. В Хогьяни был убит человек из рода, который враждовал с родом Сахаруддина. Убит ночью, выстрелом в упор. Как потом выяснилось, человека этого убил собственный брат. В ночной темени все кошки серы, брат не распознал в вязкой, плохо подсвеченной звездами черноте родственную душу, принял за грабителя и выстрелил. Как часто бывает в таких случаях, было написано десять заявлений — на десять подозреваемых человек. Иногда писали на пятнадцать человек — чем больше, тем лучше, а власти, они пусть разбираются, на то они и власти.
У властей же формула разбора одна: если человек богатый — значит, он прав; если бедный, то, крутись не крутись, все равно виноват. Так и здесь. В ночь, когда произошло убийство, Сахаруддин находился в Наглу, а от Наглу до Хогьяни добираться — целая проблема, хотя расстояние вроде бы и невелико — всего восемьдесят километров. До Джелалабада, правда, можно доехать на машине, это двадцать пять километров, а дальше только на своих двоих, по горным тропкам, прыгая по-козьи с камня на камень. Камни осклизлые, держаться на них трудно, того гляди в какую-нибудь пропасть нырнешь, отдохнуть можно только на ровной площадке, а они попадаются нечасто. Двое с лишним суток уходило в ту пору на то, чтобы добраться до Хогьяни, так что никак Сухаруддин не мог очутиться в том местечке и убить человека, но судебные власти посчитали, что все-таки мог, и упекли Сахаруддина в тюрьму.
В тюрьме Сахаруддин просидел два года.
Выйдя на волю, поехал на северные нефтепромыслы. Устроился на газопровод. Получал по тридцать афгани в сутки, жил в «самоваре», как они называли чайхану, где имел собственную подстилку. Денег, чтобы снять комнату, не хватало — афгани стал другим, не то что двенадцать лет назад. Условия хуже, чем в тюрьме, и поделать ничего не поделаешь: такова жизнь поденщиков — временных рабочих, а чтобы устроиться на постоянную работу, нужен поручитель. А кто может поручиться за бездомного?
Полгода не провел на газопроводе — выкинули на улицу. Перебрался в Мазари-Шариф, там устроился на завод минеральных удобрений. На заводе познакомился с парнем, который ему приглянулся — открытый, доброжелательный, с улыбчивым взглядом, оказалось — советский инженер. «Шурави» помог Сахаруддину стать учеником сварщика.
