Это уже было серьезно. Быть сварщиком — солидно, с такой профессией не будут гонять без толку, давать указания: пойди туда-то, принеси то-то, сварщик — это, как сказал благожелательный инженер «шурави», многозначительно подняв указательный палец вверх: «Номенклатура!» Очень хотелось Сахаруддину стать «номенклатурой», поэтому он старался, учился варить швы: шов встык и шов внакладку, учился резать металл и паять. Языком русским занялся. «Шурави» звал по именам, фамилий не запоминал — слишком сложно. Инженера, который помогал ему, звали Василием, второго, приехавшего чуть позже Василия, пожилого, с седой чубатой головой и грустными глазами, — Иваном Ивановичем. Иван Иванович потому был грустным, что скучал по оставленному дома внуку — маленькому звонкоголосому гражданину трех лет от роду, и, когда ему делалось особенно не по себе, допекала тоска, лоб перерезали прямые задумчиво-горькие складки, он рассказывал Сахаруддину о своем внуке, о том, что это за человечек. Славный, снящийся по ночам, вот ведь как.
— Скорее бы домой, — вздыхал Иван Иванович.
Когда Сахаруддин сделался «номенклатурой», ему повысили зарплату — стал получать 35, потом 40, затем 45 афгани, потом счет дошел до полусотни, и советские инженеры попросили дирекцию завода, чтобы Сахаруддина приняли на постоянную работу: сварщиком он оказался толковым, металл и огонь чувствовал как самого себя — понял Сахаруддин, в чем суть их душ и как эти души можно соединить.
Дирекция пошла навстречу просьбе «шурави», Сахаруддина вызвал к себе важный чин из отдела кадров, побеседовал, позвонил кому-то, покивал головой, потом сказал Сахаруддину, что тот принят на постоянную работу. Правда, дневной заработок его теперь был на пять афгани меньше, но да бог с ними, с этими пятью афгани, главное, он мог теперь не бояться, что завтра ему скажут: «Работы нет, все, что было, переделано, иди-ка ты, друг любезный, куда считаешь нужным идти».
И оклад у него теперь был, а не дневной заработок, унизительный и жалкий, как подачка, — сегодня есть эта подачка и можно занять привычный, уже обжитой коврик в «самоваре», завтра же — катись на все четыре стороны, словно собака, которой вместо кости дали пинка, выметайся на улицу. Когда все постоянно, есть работа и есть твердый оклад, то и человек уже увереннее стоит на земле, и ощущение самого себя у него другое — поступь делается тверже, взгляд сосредоточеннее, рука сильнее. В общем, Сахаруддин отметил в себе перемены.
А потом неожиданно представилась возможность выдвинуться. Время течет, что вода в реке, не уследишь: одни уходят, другие перемещаются с места на место — это как подвижка льда в тихой поднебесной реке, текущей в горах, вещь, так сказать, неизбежная, — с третьими еще что-то происходит… В общем, замерцала звездочка и на Сахаруддиновом горизонте.
Для того чтобы переместиться на новую должность, надо было сдать экзамен. Сахаруддин его сдал. Блестяще сдал. Даже не думал, что у него есть такие способности. Оказывается, есть.
Сахаруддина повысили в должности, но зарплату, наоборот, поприжали, более того — за пятнадцать дней вообще отказались платить. Сахаруддин пошел к заместителю директора завода — надо было, в конце концов, выяснить, в чем дело. Тот молча выслушал, поскреб пальцами щеку, пробурчал что-то невнятное под нос. Сахаруддин снова поинтересовался, заплатят ему за пятнадцать «пустых» дней или нет, и если нет, то почему. Заместитель директора неожиданно сделался бурым, приподнялся в кресле, выкрикнул так, что Сахаруддин даже присел — не думал, что у этого приличного господина может быть такой трубный бас:
— Мой кабинет — не чайхана! — Заместитель директора ткнул пальцем в дверь: — Во-он отсюда!
Выгнал он Сахаруддина не только из кабинета, но и с завода — Сахаруддин очутился на улице.
Это случилось в феврале семьдесят восьмого года, а в апреле по Афганистану валом прокатилась революция, опостылевший Дауд с его так называемыми «волевыми решениями» был свергнут, время убыстрило свой бег.
Сахаруддин считал революцию своей, рабочей, а раз она была своя, то ее надо было защищать — записался в добровольный пограничный отряд — «малишу», четырнадцать месяцев гонялся с винтовкой за контрабандистами, нарушителями границы, владельцами верблюжьих караванов, пытавшимися вывезти из Афганистана синий, словно вечернее небо, лазурит — камень такой же дорогой, как и золото, — спал на камнях, на попоне, подложив под голову подсумок с патронами, накрывался халатом либо шинелью, утром снова устремлялся в путь. Хорошие это были месяцы, Сахаруддин прожил их как настоящий мужчина, и когда он вспоминает о них, то легкая тень заползает в подскулья, глаза начинают блестеть, он вспоминает стычки, тревожные рейды, минуты, когда ему приходилось рисковать собой. Только, наверное, опасность позволяет человеку понять до конца, что он и кто он, ощутить локоть друга и навсегда запомнить незабываемо острое ощущение погони! Все это было, было, было!
