В 1968 году рабочие промыслов снова устроили забастовку. На этот раз хозяева не дрогнули — изрубили многих промысловиков, как говорится по-русски, в лапшу. Мейражуддина Бахри уволили с нефтепромыслов.
Нет ничего хуже и горше, чем оказаться без работы, все естество, каждая мышца, каждый нерв, каждая клетка и жилочка наполняются беспокойством, это беспокойство не отпускает даже ночью — спишь, а сердце колотится тревожно, потом вдруг задавленно стихает, и просыпаешься тогда в холодном поту: неужто пришла костлявая? Но порой и вправду думалось — лучше уж смерть, чем полудохлое существование, когда все дни черные, все беспросветные. Да, лучше уж смерть, чем жить без работы, чем жизнь побирушки.
Кое-как на перекладных, где пешком, где на ишаке, где на машине, добрался Мейражуддин до Кабула. В Кабуле нашлась работа, о которой он до сих пор вспоминает с горечью — продавал на улицах газеты. Но и этой работы вскоре не стало. Тогда он, уже в предзимье, ушел к себе в кишлак, к родителям, чтобы хоть как-то перебиться, перемочь зиму, а весной уже снова заняться поисками работы.
Однако судьба распорядилась иначе — весной его забрали в армию. Два мрачных года службы во славу Захир-шаха были словно бы падением в пропасть, еле-еле Мейражуддин Бахри дождался того часа, когда оказался за пределами казармы с демобилизационной бумажкой на руках. Помня промыслы, работу на них, братство с теми, кто корпел рядом, лил пот, выжаривался в сохлый лист под солнцем, помня то святое чувство локтя, которое заставляло сердце обрадованно колотиться, он поехал в город Шибирган — центр провинции Джаузджан, слышал, что на тамошних промыслах требовались рабочие. Там познакомился с советскими специалистами — инженерами, мастерами, бурильщиками. До сих пор, когда вспоминает о них, на душе становится тепло: очень уж простые, душевные это были люди. Но все почему-то с тремя именами. А три имени сразу произносить сложно — в Афганистане можно обходиться одним именем, и в паспорт заносится одно имя — свое собственное, можно обходиться и двумя именами — еще именем отца, и все — в общем, если не одно имя, то два, всего два, а у русских целых три. Мейражуддину Бахри русские разрешили пользоваться одним именем. Помнит, что старшего инженера звали Степичевым, бурильщиков — Иваном и Семеном.
Когда в Кабуле убили Мир-Акбара Хайбара, видного деятеля партии, опытного подпольщика, человека, которого очень любили рабочие, Мейражуддин Бахри вместе со своими товарищами приехал в столицу на похороны и попал под строгое полицейское око — за рабочими-северянами начали следить.
Слежку чувствуешь собственной кожей, затылком, лопатками, даже одеждой — ощущение такое, будто тебя кто-то прихлопнул огромной стеклянной банкой и проводит эксперимент, наблюдает как за подопытным насекомым.
Мейражуддин Бахри чувствовал, что его вот-вот должны арестовать, еще немного, один-два дня, и возьмут. Он уже подумывал о том, как бы исчезнуть, раствориться в пустыне, но не успел, и хорошо, что не успел: вечером 27 апреля по радио объявили, что даудовский режим свергнут. Узнали новые имена руководителей страны.
Промысловики послали в Кабул поздравительное письмо. Мейражуддин Бахри, еще вчера собиравшийся исчезнуть, был, как опытный, знающий рабочий, назначен старшим механиком промысла.
Прошло еще некоторое время, и он понадобился в Кабуле. Здесь его определили работать на завод «Джангалак». Поскольку квартиры не было, он снял комнату в Баглане и оттуда ездил на автобусе в Кабул.
В Баглане в Мейражуддина трижды стреляли, но, к счастью, нетверда была рука стрелявшего — все пули прошли мимо.
Сейчас Мейражуддин живет в Кабуле, снимает домик, верит: наступит день и собственная квартира будет, завод обязательно обеспечит, и машина, и современная мебель в квартире, и два ковра — один на стене, другой на полу. Жизнь будет счастливая. Без пуль и настороженно-чутких ночей, когда приходится ловить каждый шорох, каждый малый звук, засекать каждый шаг прохожего, случайно оказавшегося на улочке, и определять, кто этот прохожий — враг или друг?
Мейражуддин задумался, на лице его возникла какая-то робкая улыбка — похоже, что в этот миг он вспоминал прошлое, и тот особый радостно-розовый день, что в этом прошлом выдался. Ведь у каждого из нас есть такие дни, какой бы тяжелой ни была жизнь, и мы обязательно их вспоминаем, и на лице почти всегда — не надо быть психологом, чтобы это заметить, это видно невооруженным глазом — появляется далекая, какая-то робкая улыбка. Мейражуддин плеснул себе в стеклянную чашку чая, задумчиво отпил немного, поставил чашку на блюдце, проговорил тихо, в себя:
— У каждого из нас был свой путь в революцию.
