Мейражуддин Бахри приехал в Кабул с севера — работал на нефтепромыслах недалеко от Мазари-Шарифа, был бурильщиком и неплохим, надо полагать, если работал на глубоких скважинах. Мейражуддин высок ростом, плотен, разворот плеч такой, что можно позавидовать, в волосах ни одной сединки, усы аккуратно подстрижены. Заказали чай — и пошла беседа. Неторопливая, размеренная, когда слово цепляется за слово, с рассказом о нынешнем дне и воспоминаниями.
Однажды нефть вырвалась из-под контроля, взметнулась вверх плотным тугим столбом. В этот столб сунь руку — оторвет, подставься сам — перешибет пополам: огромная сила у струи, которая, будто страшный джинн, лишенный окорота, несла в себе часть огромного запаса земной мощи.
Как часто бывает в подобных случаях, буровая вышка упала, от удара возникла искра — и нефть загорелась. К семидесятиметровой полыхающей струе нельзя было приблизиться: горела одежда, обувь, лицо покрывалось твердой коричневой коркой, волосы на голове вспыхивали, словно порох.
Четыре года горела нефть в пустыне — и так к ней подступались и этак, ничего не получалось. Тогда решили пробурить наклонную скважину, закачать в нее раствор и задавить взбунтовавшуюся нефть — все другие способы уже были испробованы. И, представьте, получилось — пламя грибом опало вниз и с жирным чмокающим звуком всосалось в узкое оплавленное отверстие. Сколько ни станет жить на земле Мейражуддин, а тот день будет всегда ему помниться. До самого смертного часа.
Условия труда были гибельные, надрывались так, что мозоли вспухали не только на ладонях, недосыпали, умирали. Платили же за эту работу гроши, едва на хлеб с чаем хватало. Те, кто пробовали жаловаться, исчезали бесследно: что-что, а уж эта-то служба у Захир-шаха была поставлена отлично, «невидимые стражи» знали все, сеть стукачей была разветвлена и обширна.
Место, где работали, — недоброе, душа в нем высыхала, солнце било отвесно, выжаривало человека. Кажется, вот-вот — и кровь в нем вскипит. Пустыня. Чуть всхолмленная, сыпучая, перемещающаяся с места на место, исчерканная строчками варанов, змей, ящериц, волков и редких джейранов. Когда нечего было есть, пытались охотиться на джейранов, садились в машину и до смерти загоняли иного тонконогого красивого бегуна. Иногда это получалось, и тогда вечером готовили вкусную шурпу, иногда нет — и тут уж, молись не молись Аллаху, ничего не поможет, в лучшем случае съешь кусок сухой лепешки и запьешь ее водой, в худшем придется подтягивать пояс потуже — вот и весь ужин.
А с утра снова под палящее солнце, от которого негде спрятаться: печет так, что к собственному телу прикасаться больно — обжигает. Змеи, случалось, заползали в палатку, скорпионам тоже почему-то было любопытно, что там прячут люди. А укус скорпиона, особенно весной, хуже укуса змеи: ничто не помогает — ни хлопоты врача, ни наговоры-заклинанья местных умельцев, пострадавшему остается одна дорога — на тот свет. Но не менее скорпиона страшны кобра и коварная кабча, стремительно поднимающаяся на хвост, пьяно раскачивающаяся из стороны в сторону, а потом превращающаяся в молнию, — кабча делает слепяще-быстрый прыжок и вонзает зубы в несчастного.
Пока ведем разговор с Мейражуддином, Иваз и Сахаруддин молчат, неспешно потягивая из прозрачных стеклянных чашек чай, подставляя под донья чашек блюдца.
Мейражуддин кутается в пальто, потом поджимает под себя ноги, обтянутые вельветовыми брюками, — в номере гостиницы холодно. Хоть и солнце на улице и погода вроде бы тихая, а декабрь дает о себе знать.
Наступил момент, когда сделалось невмоготу — жизнь стала казаться хуже смерти, и в 1967 году промысловики забастовали. Требовали, чтобы предоставили более-менее сносное жилье, повысили зарплату, улучшили условия работы. Эти требования хозяева отвергли.
Тогда рабочие собрались в колонну и маршем двинулись в Пули-Хумри — промышленный город, расположенный в двухстах километрах от промыслов. Это был изнурительный марш, в котором приняли участие практически все работавшие на нефтепромыслах, а также на газопроводе, остались на месте лишь те, кто имел богатых родственников или был связан с полицией и королевской службой безопасности.
Шли долго, многие двигались босиком — не было обуви, — сбивали и обжигали о раскаленную землю ноги, голодали, по дороге рвали зеленые колосья пшеницы и ели их, спали на земле. Люди, казалось, прожарились насквозь, пропылились, сами сделались землею.
Плакатов никаких не писали — грамотных среди бастующих не имелось, — но и так все было понятно, многие шли с красными флагами.
В Пули-Хумри предъявили свои требования предпринимателям. Те поняли, что рабочие не утихомирятся, и пошли на уступки. Правда, одно наотрез отказались выполнить: промысловики просили, чтобы Первое мая было объявлено рабочим праздником, но, увы, хозяева пригрозили, что если бастующие будут настаивать, то половину маршевиков выгонят с работы.
