И пули свистели над головой, и гранаты рвались у самых ног — слава Аллаху, что осколки проходили мимо, — и тревожно-секущее чувство опасности стискивало сердце, страх иногда накатывал, но, скажи Сахаруддину, готов ли он прожить снова эти четырнадцать месяцев, он ответит не задумываясь: готов!
Еще вчера, кажется, это происходило — совсем недавно, рукой дотянуться можно, и вместе с тем так давно…
После «малиши» он работал в Мазари-Шарифе на заводе «Джену-пресс» — завод по выжимке масла из хлопковых семян, — потом переехал в Кабул — «Джангалаку» требовались квалифицированные сварщики.
Как часто бывает в подобных случаях, разговор разговором, но всухомятку он может оказаться в тягость. Поставили чай, разложили нехитрую закуску, оказавшуюся под руками: твердую, выдерживающую любую командировку колбасу — Иваз нарезал ее тонкими, ювелирно-аккуратными скибками, — ржаной московский хлеб, неизменно вызывающий удивление у афганцев: и как это можно есть такой черный хлеб? — но когда пробовали, то нравилось, — сыр, готовый зачерстветь, но еще годный в пищу, вскрыли банку с печеночным паштетом, и возникла та особая атмосфера тепла и взаимного доверия, что располагает к душевным откровениям. Ведь у каждого из этих людей позади оставалась целая жизнь, прожитая достойно, которой можно было гордиться, как и впереди еще была целая жизнь — многие годы, которые должны быть светлыми, интересными, запоминающимися; каждый из этих людей верил, что самое худое, черное, вызывающее озноб и недобрые воспоминания, осталось позади.
Зимняя погода в Кабуле меняется стремительно. Так и сегодня. Тихая звездная ночь, лишь кое-где тревожимая лязгом танковых гусениц — для контроля танки выводятся на перекрестки дорог, следят за стыками, — с чистым, незамутненным небом, украшенным крупным светящимся сеевом, неожиданно делается глухой, недоброй; звезды покрываются грязной мутью, в горах грохочут обвалы, наползают облака, и начинается светопреставление.
Утро часто бывает мрачным, тоскливым, серый свет едва пробивается сквозь окна, слабой, лишенной жизни струйкой он втекает в комнату, застревает на полдороге, проку от него никакого — кажется, затянувшийся рассвет никогда не перейдет в день. И действительно — сумрак все затягивается и затягивается, становится чересчур долгим, утомительным и, так и не рассеявшись, переходит в вечер. С неба, не прекращая, валит снег — густой, тяжелый, набрякший сыростью, со смачным шлепающим звуком падает на землю, расползается.
Ничего не видно. Коротенькие кабульские улочки пусты и туманны — из конца в конец не просматриваются, мга не пропускает взгляда. На душе тревожно — худая погода всегда рождает беспокойство, из темных подворотен, кажется, вот-вот ударит выстрел… Но тихо. Зимою горные перевалы закрыты, душманы отсиживаются в пещерах, в дальних, не знающих, что такое война, кишлаках.
А следующий день, он снова слепяще-яркий, с белым сверком снега и прозрачно-нарядными горами. Солнце — резкое, хорошо очерченное, холодное, небо бездонное и необычайно яркое. Асфальт, трава, камни блестят, словно мокрые, — они покрыты твердой маслянисто-прозрачной наледью.
Ашак — особое блюдо, которое, пожалуй, готовится только в Афганистане. Это пельмени. Но весьма своеобразные, которые можно назвать пельменями «наоборот». В тесто — обычное раскатанное пельменное тесто, нарубленное плоскими блинцами, — закатывается зелень, а фарш, который, как и для сибирских пельменей, готовится из трех видов мяса, накладывается сверху.
Все полито сметаной, растопленным маслом и присыпано зеленью. Ашак — блюдо порционное, готовят его мало, только для постоянных гостей ресторанов и харчевен.
Абдуль Гафур, когда находится у себя в части, редко снимает кожаную куртку. Лучшая это форма для летчика — и движений не сковывает, и следить не надо — куда ни брось, останется чистой, элегантной, не помнется, и от секущего горного ветра предохраняет, и в кино в ней можно пойти, и в шашлычную заглянуть, съесть там с друзьями по душистому, хорошо прожаренному и настолько наперченному, что даже собственное дыхание обжигает, куску мяса, — кожаная летная куртка, она всегда к месту, к лицу. Настоящая мужская одежда. Абдуль Гафур нетороплив; прежде чем произнести слово, несколько раз обдумает его, взвесит и только потом произнесет. Воинское звание у него высокое — подполковник; опыт работы большой: Абдуль Гафур летает уже двенадцать лет, и хотя сейчас находится на политработе, является заместителем командира эскадрильи по политчасти, полетов не прекращает.
Давным-давно это было — при Амине. Амин в речах прикрывался революционными лозунгами, а поступал так, как велели хозяева-американцы. Потому при Амине басмаческое движение и развилось.
На границе с Пакистаном стоял горный полк. Полк как полк, только вот никто не заметил, когда он разложился, — упустили момент. Революционно настроенных офицеров под видом пресловутой аминовской чистки убрали, часть солдат заменили гульбеддиновцами, выдав им форму, оружие, поставив на воинское иждивение.
