Иваз невысок ростом; когда волнуется — заикается, а заикаясь, начинает волноваться сильнее, от этого речь становится еще хуже, слова либо вылетают с пулеметной скоростью, либо что-то застопоривает, и Иваз растерянно разводит руки в стороны, губы его обиженно приплясывают, он словно бы хочет спросить — что же это такое происходит? — но вопрос прилипает у него к языку, к нёбу, и он умолкает, пережидает некоторое время, справляясь с самим собою, потом снова обретает речь и с пулеметной скоростью продолжает свой рассказ. Он работает на «топе» — так рабочие называют штамп, на котором прессуют детали, — показывает нам, что это такое, буквально на пальцах, хлопает рукой об руку и приговаривает с каким-то детским выражением в голосе: «Топа, топа, топа!»
Ему тридцать восемь лет, из них двадцать он провел на заводе. Женат, имеет троих детей. Впрочем, анкетные данные — это всего лишь канва, проволочный абрис биографии, анкета ведь очень мало говорит о человеке, куда больше рассказывают его руки, приплясывающие напряженные губы — Иваз снова не может справиться с приступом заикания — и лицо, чистое, доверчивое, делается обиженным, детским. Глаза у него тоже под стать лицу — глубокие, доверчивые. Иваз из той категории людей, которые мгновенно откликаются на любую боль; чужая боль — это его боль, чужая кровь — его кровь, в этом для него нет различия; если на севере на нефтепромыслах бастовал Мейражуддин, то Иваз здесь, в Кабуле, за многие сотни километров отзывался, едва узнав о забастовке. Что такое рабочая солидарность, он познал давным-давно. На деле, не на словах…
Днем Иваз работает, вечером занимается на курсах по ликвидации неграмотности, ночью — когда выпадает черед дежурить — выходит с автоматом охранять завод.
«Джангалак» находится на окраине Кабула, рядом горы. Рыжие, присыпанные снежной седью крутые отвалы начинаются буквально за заводским забором, оттуда в любую минуту может ссыпаться с редким камнем-галечником и комьями глины банда, наделать шума, поджечь какое-нибудь незначительное строение — басмачи действуют по принципу: лишь бы горело, лишь бы люди сжимались в страхе при их налетах, лишь бы крови было побольше — и так же внезапно исчезнуть. В последнее время душманы не рискуют приближаться к заводу — знают, что его охраняют, несколько ночных стычек показали, что рабочие могут воевать не хуже солдат.
Сахаруддину сорок четыре года, он немного знает русский язык, виски у него седые, и выглядит Сахаруддин старше своих лет. Ходит в телогрейке, шапке и сапогах — типичный рабочий, известный по многим фильмам и книгам.
Когда ему исполнилось пятнадцать лет, отправился рубить тоннель в горах, где тянули линию электропередачи. Чтобы устроиться на работу, дал взятку старосте — сто пятьдесят афгани — сумма по тем временам большая. Семь долгих лет Сахаруддин долбил камень, надрывался, хрипел, истекал потом, корчился от боли, когда булыжником плющило пальцы или отбивало ногу… Жили рабочие впроголодь, кое-как, в крохотных клетушках. У подножия горы, просверленной черной угрюмой дыркой тоннеля, из которого всегда дышало студью, были выстроены домики-времянки, каждый домик разбит на несколько клетушек, в каждой клетушке, впритык друг к другу, теснилось пять-шесть человек. Так и жили.
Были случаи, когда люди калечились, попадали под взрывы. Бригада бурильщиков закладывала заряды, сообщала о них дежурному инженеру, тот, будучи не в духе, пропускал сообщение мимо ушей, и люди попадали под каменные охлесты, их засыпало породой. Бывало, что откуда-то из далекой глуби доносились тихие стоны, но непонятно, откуда именно они доносились; проверяли в одном месте — нет, стоны, похоже, несутся все-таки с другой стороны; проверяли там — тоже ничего нет, но угасающий тихий звук уже несется с третьей стороны. Так и оставались люди в тоннеле втиснутыми в камень, расплющенными, изжульканными, так и сгнивали в скале. А инженер, по чьей вине они погибли, притискивал палец ко лбу — забыл, мол. Да потом, что случилось-то? — ничего не случилось! Подумаешь, на земном шаре несколькими обезьянами стало меньше! Десятком меньше, десятком больше — разве это что-нибудь меняет?
Ну а в случае провинности инженеры-иностранцы спуску не давали: и кулаком били, и плеткой, а один умелец, улыбающийся, с чистыми ровными зубами и пробором, нанесенным словно бы по линейке, розовощекий, любящий жизнь и солнце, даже кастетом вооружился. Когда бил, все по костяшке норовил попасть да по груди, бил с оттяжкой, чтобы у человека изо рта кровь струйкой выбрызгивала. За опоздание на пять минут вообще с работы выгоняли. А лишиться работы — это конец. Все, можно забираться на какую-нибудь скалу, на самую верхотуру, и оттуда прыгать вниз на острые каменные скалы.
Поэтому каждый, кто долбил тоннель, терпел, сжимался в кулак, стонал, стиснув зубы, от боли и бессилия.
