Вот где пригодились деньги, заблаговременно вырученные в кишлаке от продажи часов и колец. В машине было холодно и тряско, ветер продувал летчиков насквозь, и грохотала она, как огромная консервная банка, набитая болтами и гайками.
В кишлак Анаркале прибыли поздно — уже опустилась ночь, лаяли собаки, недалеко от чайханы, окна которой светились и, как поняли летчики, еще долго будут светиться, спали пьяные. Прямо на земле. Под раскидистым деревом.
В чайхане сидел бородатый человек в старом тюрбане. На стене висели портреты видных гульбеддиновцев. Абдуль Гафур положил перед человеком деньги.
— Нам нужна еда, — помедлил немного, — и ночлег.
Человек молча сгреб деньги в ладонь. Принес несколько лепешек и холодного мяса, облепленного застывшим бараньим жиром. Потом провел наверх, где на полу лежали два матраса, набитые соломой, и несколько подушек, молча указал рукой.
Поднялись рано, едва небо окрасилось в младенческую розовину, перекусили оставшимися лепешками, запили теплым, утренней дойки молоком и ушли из чайханы. Надо было спешно уходить дальше — в глубину Пакистана. Иное пока им не дано, нужно обязательно сделать крюк, запутать следы и к границе выйти там, где душманы даже подозревать о них не могут.
За шестьсот калдаров нашли машину до Гандоба. Водитель, низенький, проворный, смешливый, усадил их рядком в кузов и повез. На окраине Гандоба их остановил человек в военной форме:
— Откуда вы?
Назвали кишлак, стоящий в стороне от Анаркале. Водитель кивком подтвердил. Военный испытующе посмотрел на летчиков, похмыкал в нос, поглядел на номер машины и неожиданно приказал водителю:
— Отвези-ка их в тюрьму.
Тот оторвал руки от баранки:
— До тюрьмы бензина не хватит. Заправлюсь на колонке и отвезу.
Отъехал километра полтора, остановился и выразительно посмотрел на летчиков. Те дали ему еще шестьсот калдаров, и он высадил их в каком-то безлюдном тихом кишлаке в стороне от Гандоба.
Дальше они, сбивая обувь, падая и поднимаясь, шли пешком. Голодные, с натертыми кровоточащими ногами. Воду пили из протухших, покрытых зеленой плесенью луж. В одном месте удалось купить немного хлеба и тапочки. От ботинок остались одни лохмотья. Но и тапочки послужили недолго.
Запутывая следы, угодили в пустыню. Тут даже луж не было — лишь рыжий раскаленно-колкий песок, высохшие до костяной ломкости клубки перекати-поля, испепеляющий жар барханов, белое выпаренное небо и ни одного дерева. Выбившись из сил, от бархана к бархану двигались на четвереньках.
Наконец ночью притащились к замершему, молчаливому кишлаку. Оказалось, от него уже недалеко и граница. Это придало сил. Неужели все мучения скоро будут позади?
Утром на последние деньги купили ишачка, и только собрались двинуться к границе, как Саид Максуд, высоко вскрикнув, рухнул на землю. Абдуль Гафур кинулся к нему: оборванный голодный борттехник с всосанными щеками находился без сознания. Медлить было нельзя. Борттехника взвалили на ишачка и двинулись в путь. Абдуль Гафур, как командир, впереди, опираясь на растрескавшуюся от солнечной жары палку, следом Абдуль Вахид, держа на поводу ишачка, затем остальные.
Через два дня они пересекли границу — изможденные, в лохмотьях, нечесаные и немытые, прошли по узкому ущелью, где стояли пуштунские кочевые вехи, и увидели в синеющем вечернем мареве высокие узкие деревья, дома под ними.
«Джелалабад!» — хотел крикнуть Абдуль Гафур, но почувствовал, что губы у него сделались деревянными, чужими, язык во рту вспух, он попробовал прокричать в голос название города, к которому они вышли, но вместо этого изо рта вырвалось какое-то сдавленное мычание, и перед глазами замелькали яркие красные пятна. Абдуль Гафур опустился на камень и обхватил голову руками. Ему казалось, что он плачет, но слез не было.
Из Джелалабада летчики позвонили в Кабул. Через несколько часов оттуда пришел самолет.
Новый год — новруз — здесь встречают 21 марта. По здешнему мусульманскому календарю 1986 год был 1365-м. Арифметическое действие простое: из даты в нашем исчислении надо отнимать шестьсот двадцать один.
Новый год — это большой крестьянский праздник. Все выходят на поля, возделывают землю, в кишлаках под звуки зурны и барабана сажают деревья.
На праздничном столе обязательно должно быть семь предметов на «с», и все продукты: сиб — яблоки, сабзи — овощи, саманак — проклюнувшиеся зеленые ростки пшеницы, из которых приготавливается вкусная каша, серке — разведенный уксус, чтобы гость мог полить им овощи, уксусная приправа тут в большом ходу. На столе выставлено много сладкого: печенье, изюм, конфеты, миндаль, фисташки, — подается все вместе, на одном большом блюде — аджиле.
Радуясь, люди преподносят друг другу деньги — праздничные, приносящие счастье. Такие деньги — особые, называются «эйди».
Саманак в некоторых домах подают не в виде каши, а в пучках, связанных красной лентой. Такой саманак очень любят детишки.
