Отец опустил голову — он был несогласен с сыном и мог бы, конечно, воспротивиться ему, выказать родительскую волю, но не стал: раз Мухаммад Касем считает, что прав, пусть проверит свою правоту на деле. Печеное мясо из костра таскает тот, кто не боится огня. Жаль только — врагов прибавится. Отец тяжело вздохнул.
Но, когда на кишлак навалилась банда, сожгла несколько домов вместе с людьми и отряд Мухаммада Касема пресек их расправу, отец забрал у сына винтовку, примерился к ней, сказал:
— Ты был прав. Иди, добудь себе другую винтовку. Я стар, мне добывать оружие трудно, но повоевать я еще смогу, — он вскинул винтовку, — стрелять еще не разучился.
Глядя на этого старика, многие взяли оружие в руки — люди знали теперь, что нужно делать, как надо отбиваться от врагов.
Вскоре наступили трудные дни — кишлак осадила крупная банда. Сорок дней продолжалась эта осада, но кишлак боролся храбро, и басмачи были вынуждены отступить. Заняли два соседних кишлака, расположились там на постой, будто некая воинская часть. Мухаммад Касем решил показать этой «воинской части», кто все-таки хозяин на этой земле, подобрал группу добровольцев-пластунов и тихой черной ночью без единого звука вошел в один из кишлаков — выбрал тот, что был подальше. Осмотрели несколько домов, захватили человек двенадцать душманов, взяли оружие и так же тихо, без единого звука, отступили.
Душманов этот налет ошеломил, днем в кишлаке, занятом ими, поднялась сильная стрельба, Мухаммад Касем даже думал, что они сунутся в Месраба-бату, чтобы отбить своих, и изготовился встретить басмаческий вал, но те не сунулись — наверное, поняли, что их ждет, побоялись метких пуль.
Две ночи спустя Мухаммад Касем со своей группой снова повторил операцию — выкрал в другом кишлаке, на сей раз в том, что находился поближе, несколько их душманов и уволок их в Месраба-бату…
О чем только не передумаешь, когда идешь в такой рейд, что только не вспомнится тебе — и радостные, светлые страницы жизни, и черные, горькие, которых, увы, было больше: стоит только перелистать книгу, как день начинает меркнуть, черный цвет давит, только после революции черноты стало меньше, просветы появились — были и полностью солнечные дни, но душманы их испортили, нагнали туч и пороховой гари. О земле своей Мухаммад Касем думал, что хоть и жаркая она и от солнца в камень иногда превращается, а как оживает, как расцветает в пору дождей!
Хлеб на ней растет добрый — зерно сильное, лепешки получаются пышными, белыми как сахар. Жаль только, что овощи не растут, задыхаются от жары, но недалек тот день, когда и овощи будут расти. И сладкие рыжебокие дыни, и арбузы. В кишлаке уже вырыли пятнадцать глубоких колодцев да еще воду, текущую с гор, стали скапливать — в общем, придет пора, когда воды будет столько, сколько нужно для того, чтобы выращивать и овощи, и арбузы с дынями, и апельсины. Мухаммад Касем невольно улыбался, когда думал о земле, прислушивался к разным звукам ночи: к шороху змей, которые чувствовали человека издалека и уползали, к невесомому стуку копыт легкой степной козы, к бегу ящериц — как много может сказать ночная тишина. Впрочем, не тишина она вовсе. Это только для непосвященных тишина, а для Мухаммада Касема она имеет много голосов.
А каким обвальным грохотом кажется стук собственного сердца, когда где-то рядом хрустнет раздавленная неосторожной ногой ветка! Под чьей подошвой хрустнула ветка, под своей или чужой? — нога замирает в движении, не опускается на землю, пока Мухаммад Касем сам себе не ответит на вопрос: кто этот неосторожный человек?
И жизнь свою Мухаммад Касем научился не жалеть — знал, что если погибнет, то погибнет за дело, которое рождено народом, которое народ поддерживает, и осознание этого грело его, вызывало добрую теплоту в груди: на губах возникала улыбка и он благодарно щурил глаза, словно смотрел на своего сына, видел солнце и ответную улыбку, ощущал теплое щемление в груди — не-ет, ради народа и ради этой счастливой улыбки все-таки стоит погибнуть.
В результате ночных рейдов Мухаммада Касема душманы даже собственного дыхания и собственных теней начали бояться, спали не раздеваясь, с автоматами в обнимку, выставляли тройные кордоны, и все равно Мухаммад Касем таскал добычу. Со своими ребятами он бесшумной мышью пробирался в занятые басмачами кишлаки, проникал в щели между заставами, давал короткий бой, брал пленных и исчезал. Ни разу его не поймали басмачи, хотя и пробовали, ни разу не зацепила пуля, тьфу, тьфу, тьфу!
Так душманам и пришлось убраться из тех кишлаков несолоно хлебавши: здешняя земля не покорилась им.
