Когда в Месраба-бату создали кооператив, в него вступило сразу сто восемьдесят четыре человека. Через год количество членов достигло четырехсот двадцати. С каждого, кто вступал, брали пай — тысячу двести афгани, в переводе на рубли это небольшая сумма, что-то около двадцати рублей, но эти деньги, переведенные в кассу государства, являются неким залогом, что ли, под который кооператив получает технику, удобрения, зерно, инвентарь, оборудование, учебники для школы. В общем, кооператив стал началом новой жизни для жителей кишлака.
В школу Мухаммаду Касему ходить практически не пришлось, те дни и недели, которые он провел в школьных стенах, в счет не шли — хватило учения ровно настолько, чтобы разработать собственную подпись, заучить ее и потом лихо чертить в разных налоговых ведомостях, — хоть тут-то не надо было краснеть, а что было написано в тех ведомостях, под чем приходилось ставить лихой росчерк, Мухаммад Касем не знал.
Сейчас в кишлаке работают три кружка по ликвидации неграмотности, вечером Мухаммад Касем надевает шелковую рубашку, суконную жилетку и идет учиться — то, что недобрано было в детстве, надо добирать сейчас.
Иногда по вечерам, когда работа бывает закончена — хотя вряд ли когда она будет закончена, сколько ни делай, обязательно что-нибудь останется, всегда найдется дело, — он выходит за кишлак и долго стоит, вглядываясь в сизую густеющую даль, в низкое загадочное небо, сливающееся у горизонта с землей, втягивает ноздрями запах песка, сухой травы, редких, скрученных в восьмерки деревьев, — если б была вода, эти деревья вымахали бы под облака, но воды нет, ее пока и для полей не хватает, приходится горстями собирать, — вслушивается в звуки и вспоминает былое.
Вон за теми отвердевшими барханами, покрытыми колючими фиолетовыми растениями, на его отару напал волк — лобастый, угрюмый, желтоглазый, с сильными, широко расставленными лапами. Зверь сумел незаметно подойти к отаре: овцы — животные пугливые, опасность чуют тогда, когда волк, полеживая в своей прохладной глубокой норе, потягиваясь и зевая, еще только подумывает о том, что неплохо бы свежатинкой потешить собственный желудок, а «свежатинка» об этом уже знает, как знает час и минуту нападения, — не учуяли его… Вот странная вещь! Волк сумел слиться с песком и землей не только цветом своей шкуры, он даже хищный дух собственный сумел уничтожить и начал пахнуть землей, полевыми цветами, злаками, песком. Хорошо, Мухаммад Касем был настороже, подоспел с тяжелым, железной крепости посохом, раскроил лихоимцу череп. Шкуру потом выделал мукой, высушил и стелил под себя в песках, кочуя с отарой. Одно только неудобно было — овцы все время шарахались от шкуры, как от живого волка, и с подстилкой вскоре пришлось расстаться.
А вот там он наступил на сонную, потерявшую бдительность гадюку — пригрелась на песке, и Мухаммад Касем не заметил ее, хорошо, что в сапоги был обут; гадюка, вывернувшись кольцом, хватанула острыми кривоватыми зубами срез подошвы, выпустила в литую резиновую толщу яд и сделалась совершенно безобидной, будто веревка, которой притягивают груз к верблюжьему боку. Мухаммад Касем даже убивать ее не стал — жалко сделалось, все-таки живое существо, возможно, даже и пользу приносит, отшвырнул носком сапога в сторону.
Там вот, за тем фиолетовым бугром, через который сейчас переползает, будто некое живое существо, клубок перекати-поля, наткнулся на свадьбу скорпионов — скопилось их там не меньше, чем душманов в кишлаках, которых он тревожил по ночам. Увидев Мухаммада Касема, скорпионы начали опасливо задирать хвосты, но он оказался проворнее их — подгреб сапогами песок, засыпал свадьбу, а потом затоптал ногами: если гадюка и может приносить какую-то малую пользу, то скорпионы уж точно никакой — от них, как от душманов, лишь один вред…
Все ему тут знакомо — до стона, до боли, до щемления в сердце, и стонет он и действительно хватается за сердце, когда в голове возникает невольная мысль: а ведь все это он мог потерять! Нет, никогда не потеряет. Жизнь свою отдаст, в прах обратится, а не потеряет.
Иногда отказывало электричество, наша гостиница погружалась в темноту, и мы зажигали свечку, вплавленную, чтобы не падала, в трехлистье трех жестяных пробок от спрайта — сладковатой газированной воды, чем-то средним между тоником и кока-колой.
Свеча дрожит. Пламя дергается, припадает к верхнему оплавленному краю свечки, к чашечке-углублению, наполненной жгуче-прозрачным парафином.
Можно, конечно, купить китайскую большую лампу, работающую на бензине, — и светит ярко, и греет, но лампа дорога, тяжела и гудит, как примус, везти ее с собой в Москву нет смысла — там-то она зачем? Может, на даче поставить? Но и на даче есть свет, есть газ, работает отопление, к чему она на даче? Если только как диковинный экспонат, привезенный из Афганистана? Но экспонат произведен не в Афганистане.
