На востоке у многих людей существует культ ноги: принято холить ее, почесывать, ублажать. Это делается и за столом, во время беседы, и в автобусе, и за газетой, во время утреннего кофе. Здесь сокрыт некий медицинский смысл: массируя разные точки ноги, человек делает массаж многим внутренним органам — на этот счет существует целая наука. Почти каждый горожанин носит в кармане мягкую фланелевую тряпицу, чтобы, придя с улицы, протереть пыльную обувь. Стремление видеть свою обувь чистой, наверное, также относится к культу ноги.
Поэты Востока всегда считали, что прошлое ушло, будущего может и не быть, поэтому надо воспевать настоящее.
И воспевали.
И одновременно воспивали. Правда, крепких напитков типа «кишмишовки», схожей с самогоном, в древнюю пору, говорят, не было.
Чарикарские ножи — самые популярные в Афганистане, с черной крепкой сталью, ими можно рубить гвозди. Ножи эти самодельные, безотказные, с выбрасывающимися и отщелкивающимися лезвиями, с рукоятями, сделанными из коровьих рогов.
Надписи самые разные, начиная от кровожадных, душманских: «Убей неверного», кончая примитивно-философскими: «Я слишком много узнал в жизни. И устал. Мастер Сулайман, 1361 год».
Лучше ножей, чем чарикарские, во всем Афганистане не найдешь.
Каждый раз приезд в Кабул для Мухаммада Касема, дехканина кишлака Месраба-бату, что в провинции Джаузджан, — целое событие. Это ведь длинное путешествие. Вначале надо самолетом авиакомпании «Бахтар» добраться до Мазари-Шарифа, оттуда — в Шибирган — центр провинции Джаузджан, а оттуда уже в Кабул. Мухаммад Касем — из бедняков, землю — двенадцать джерибов — он получил только после аграрной реформы, совсем недавно в общем, и вздохнул облегченно, когда почувствовал себя хозяином: все-таки одно дело работать на себя, другое — гнуть спину на чужих. А гнуть приходилось здорово, плата была везде одинаковой — из шести килограммов выращенного хлеба он только один килограмм мог взять себе, остальное отдавал хозяину. А сколько пота, слез, а иногда и крови приходилось вкладывать в эти пять килограммов! Никто об этом, кроме самого Мухаммада Касема, не знает.
Семья у него большая: мать, отец, жена, три дочери, двое сыновей и еще младший брат — тринадцатилетний школьник.
До революции Мухаммад Касем не знал, что такое жизнь, ничего ведь у него не было — ни еды, ни одежды, ни песен. Было только одно: работа да работа. Иногда, правда, приходилось и в работе делать перерывы — из-за того, что не хватало воды. Это самая большая беда — нехватка воды, лучше уж руку потерять, чем воду, которая, случалось, исчезала внезапно, словно бы под землю уходила, над головой вспухало огромное слепящее солнце, красное, беспощадное, дышащее огнем, выжигало поля, от него, кажется, даже одежда горела на спине, и Мухаммад Касем готов был рыдать, молиться, биться о каменную потрескавшуюся почву, готов был сам себя загнать в костер — сделать, словом, все, лишь бы появилась вода. Но увы.
Случалось, что батрачил он на двухстах джерибах земли, а воды хватало только на сорок, собственными слезами и потом смачивал землю, тщетно надеясь, что хоть какой-нибудь зеленый стебель проклюнется, но слезы не вода, и поля оставались мертвыми, то, что было посажено, погибало.
Мухаммад Касем — плотный, высокий, рука крепкая — кажется, что, если он сожмет камень, из того, как из сырого творога, потечет мутная жижка, острижен по-боксерски коротко, на голове — шапка-чалма. Чалму надо наматывать на голову, возиться, а тут все готово. Шапка украшена вышивкой — тона сдержанные, сближенные, как принято говорить, отличаются более фактурой друг от друга, чем цветом. Такие шапки, как слышал Мухаммад Касем, делают только в Герате да в Кандагаре, больше нигде, поэтому он надевает ее только по праздникам да в тех случаях, когда едет в Кабул или в Мазари-Шариф. Еще на нем нарядная суконная жилетка, сшитая из серой плотной ткани, джемпер с вырезом семеркой — обычный остроугольный вырез, но в Афганистане его зовут «семеркой» — и шелковая рубашка с высоким стоячим воротом. Очень похожа на нашу российскую косоворотку, между прочим.
В партию он вступил до революции, в конце семьдесят девятого года, образовал отряд самообороны, небольшой, всего двенадцать человек, но эти двенадцать были настоящими бойцами, на них Мухаммад Касем мог положиться как на самого себя. Тогда-то, в семьдесят девятом году, и дали первый бой басмачам. Потом отряд удвоился, через год в нем было уже двадцать семь человек, в восемьдесят первом году — сорок один!
Когда брали в руки оружие, отец, уже сгорбленный, с бесцветными, выцветшими на солнце глазами, спросил слабым голосом:
— Зачем берешь оружие? У тебя что, своих врагов мало, чтобы государство защищать? Государство, оно сильное, само себя защитит.
Мухаммад Касем поднял винтовку, поцеловал ложу, потом поцеловал отца и тихим голосом произнес одну-единственную фразу:
— Так надо!
