По вечерам мы пьем чай, вспоминаем дом, любимых людей, места, которые знаем и помним. Чай готовим с помощью обыкновенного кипятильника. Можно, конечно, заказать чай и в ресторане, но ресторанный будет обязательно хуже «домашнего».
Один бывалый человек, застрявший у нас в гостинице, рассказывал, что знатоки, понимающие толк в чае, стараются покупать пачки только второго сорта. Он, и только он, чай второго сорта, — самый лучший, считал бывалый человек. И вот почему.
Молоденькие, едва выросшие на кустах лаковые листочки считаются, как говорят одесситы, «самым цимесом» и идут на чай высшего сорта. Но листочки эти, увы, еще ничего не успели взять из чайных корней, из земли, не успели вволю надышаться воздухом и насладиться солнцем, они — обычная трава, трава и только, хотя и считаются «самым цимесом». Чай первого сорта — это следующий побег, он уже лучше, качественнее, но все равно этому чаю еще далеко до напитка богов. А вот третий сбор, идущий на так называемый второй сорт, он, увы, самый лучший. Дивный вкус, дух, навар — знаменитая чайная коричнева, а главное, выпьешь такого чаю — и словно заново родишься, он поднимает на ноги усталого, побитого дорогой и сдавшегося человека, очищает мысли, снимает боль, делает глаза зоркими, а слух острым, тонким.
А вот третий сорт — это уже резкое падение вниз, одни сучки, кожура и редкие листочки.
Знаменитые «липтоны», «твиннинги», «пиквики», «мелфорды» — это чай так называемого второго сорта.
Но все они уступают нашему краснодарскому. Милое это дело — вечером, когда все дела уже сделаны, ноги устало гудят, попить краснодарского чая в гостинице «Ариана», у себя в номере, вспомнить дом, вслушиваясь в тревожную тишину комендантского часа.
Декан филологического факультета Кабульского университета Шах-Али Акбар принадлежит к тому поколению интеллигенции, которое принято называть первым. Отец — бедняк из бедняков, забитый дехканин, у которого не было даже клочка собственной земли, — обрабатывал чужие поля, лил пот, гробился, молил небо, чтобы покрапал хотя бы малый дождь, дал земле возможность вздохнуть, чтобы вырос хлеб и мизерная толика этого хлеба досталась бы ему — за то, что холил эту землю, любовно охранял зеленые нежные еще ростки от палящего солнца, выдирал сорняки. Не всегда молитва доходила до неба, не всегда вырастал хлеб, и тогда семья дехканина голодала.
В восемь лет Шах-Али Акбар попал в военную школу. Особой привилегией в том районе, где он жил, это не считалось — скорее, наоборот. Богатые не хотели отдавать своих детей в военную школу — считали, что не годится иметь в своей семье грамотных, Аллах не простит, а потом дети, попав в школу, явно обратятся в неверных, перестанут почитать и бога и отца, забудут Коран — не-е-ет, пусть уж лучше учатся те, кто не имеет денег, чтобы откупиться от учебы.
Богатые скинулись и дали отцу маленького Шах-Али две тысячи афгани: пусть этот мальчишка идет учиться в военную школу.
Так Шах-Али Акбар надел форму. Пареньком он был смышленым, все хватал на лету, учился хорошо. Зимой, в декабре, когда объявляли трехмесячные каникулы, он пешком ходил домой. Дорога в родной кишлак занимала двадцать пять дней, дорога обратно — столько же. Ноги-руки немели от ходьбы, голова звенела, делалась пустой, как старая коробка, проеденная мышами, в ушах накапливалась боль, и ничего с этой болью нельзя было поделать. Мальчишка в военной форме карабкался по горным тропам, перепрыгивал с камня на камень, оглядываясь, осторожно обходил скользкие, покрытые наледью склоны, задирал голову и, щурясь, осматривал нависшие над дорогой снежные гребни: а не рухнет ли какой-нибудь многотонный карниз на тропу? — проходил под ними буквально на цыпочках, стараясь не издать ни единого звука, знал, что гребень может сорваться даже от хлопка ладоней.
Кончались горные тропы — начиналась равнинная дорога, по которой проносились машины, но на машину у мальчишки не было денег, поэтому он шел дальше, глотая слезы и борясь с усталостью и болью. Мечтал о том, что дотянет наконец до дома своего, огладит рукою теплые глиняные стены, прижмется головой к озабоченному угрюмому отцу, чье лицо изрезано горькими морщинами, вспомнит мать, умершую совсем недавно, перед самым лицеем, ее ласковый молящий взгляд, хлеб, который она иногда припрятывала для сына… Слезы еще сильнее начинали катиться по щекам Шах-Али.
Время, которое он проводил дома, было коротким, его едва хватало на то, чтобы отдохнуть после двадцати пяти изнурительных дней похода домой, и снова наступала пора отправляться назад — снова двадцать пять мучительных дней, слезы, дыхание, застревающее в глотке, боль, тяжелой железной струйкой натекающая в виски.
И так каждый год. До самого окончания школы, а потом и военного лицея. Учеником Шах-Али Акбар считался прилежным: в классе он шел первым номером, в лицее, среди всех учеников, вместе взятых, — третьим.
