Шли долго, в основном ночью — днем боялись, — спотыкаясь о каждый камень, зарываясь ботинками в мелкое красное крошево, роняя на землю пот, остерегаясь каждого шороха, каждого малого звука, готовые стрелять в кого угодно — в человека, в зверя, в домашнее животное, в небо, в скалы, в черную пустоту ущелья. Днем отлеживались в пещерах, в земляных норах, в брошенных домах, либо в тени дувалов. Случалось, если попадался какой-нибудь мелкий непокорный кишлак, грабили, женщин насиловали, случалось и другое: богатеи из кишлаков сами зазывали к себе, угощали ужином, рассказывали, как лучше двигаться дальше.
Неподалеку от Кабула Абдурахман словно бы почувствовал неладное: слишком недоброй, пугающе-настороженной была ночная мгла, таила она в себе что-то опасное, и это опасное он ощущал лицом, затылком, руками, грудью — всем телом своим. Мгновенно взмок. Остановил старшего:
— Слушайте, устоз, предлагаю в Кабул войти не всем вместе, вот так, овечьим гуртом, а разбиться на несколько групп.
— Почему же?
— Ведь тут посты, патрули, засады. А так мы просочимся, словно вода сквозь песок, войдем незаметно.
Немного подумав, устоз согласился с Абдурахманом.
Разделившись, двинулись дальше. А через полчаса автоматная очередь возникла слева, справа от Абдурахмана, возникла впереди, и сзади, кажется, тоже начали стрелять. Выстрелам стали вторить крики, высокие, на одной надрывной длинной ноте: «А-а-а-а!» Разрозненные группы душманов нарвались на засаду. Абдурахман нырнул в узкую длинную лощину, притиснулся к земле грудью, животом и, сдерживая тяжелый бой сердца, боль в висках, пополз вперед. Через час, хрипящий, с залитым потом лицом остановился. Прислушался. Было тихо. Он, судя по всему, остался один.
Малоприметными узкими тропками, каких полным-полно на этой земле, Абдурахман все-таки добрался до Кабула. Он не знал, радоваться ему или печалиться о том, что он один, не знал, что делать: то ли продолжать нести свой разбойничий крест, то ли поставить на нем точку, заявиться в свое министерство, покаяться во всем. Тем более что власть переменилась: длиннорукого Хафизуллы Амина больше нет, страною управляет революционное правительство во главе с Бабраком Кармалем.
Может, заявиться домой? А вдруг там засада, ловушка? Поймают и, не разобравшись в чем дело, пулю в лоб всадят. Тем более что Абдурахман не «пустой», а с оружием.
Решил идти на квартиру — так называемую явочную, адрес которой он знал.
А через несколько дней было совершено нападение на машину народной милиции.
Уже будучи арестованным, Абдурахман написал письмо домой — матери, надо было, чтобы она знала, где он находится, что с ним, передала одежду, принесла чего-нибудь съестного.
Мать отказалась видеться с ним.
Абдурахман написал второе письмо.
Мать снова отказалась от встречи.
После третьего письма все-таки не выдержала, дрогнула.
…Абдурахман выпрямился, внимательно посмотрел на нас: он, похоже, закончил рассказ и был готов отвечать на вопросы. Стояла тишина, настороженная, гулкая, будто перед грозовым шквалом. Абдурахман не выдержал, вытянул из пачки еще одну сигарету — болгарский «Опал», зажег, затянулся. За окном продолжал беситься афганец — пылевая пурга.
— Вам приходилось убивать людей?
Что-то дрогнуло на лице Абдурахмана.
— Сам не убивал. Стрелять по афганским государственным машинам приходилось — как и все стрелял… Результатов не знаю.
Напомним: во время нападения группы, в которой находился и Абдурахман, на патрульную машину царандоя был убит один человек и ранено четверо.
— Как получилось, что, отколовшись от душманской группы под Кабулом, вы снова оказались среди душманов?
Абдурахман усмехнулся:
— От них ведь не спрячешься. Да и идти мне некуда было.
— Как было организовано нападение на машину народной милиции?
— В девять часов вечера мы встретились дома у Хамидулло, это старший в нашей группе. Поужинали, потом пошли на задание. Вдруг — машина. Хамидулло первым открыл огонь, за ним — его брат, потом все мы.
Обычный бандитский прием: стрелять исподтишка, внезапно, разом, не давать возможности опомниться, ответить на огонь огнем. И тут же трусливо исчезнуть, раствориться в ночной тьме, забраться в какую-нибудь глухую нору, залечь там в ожидании: найдут их или нет, арестуют или же пронесет и на этот раз?
— Вы не спрашивали у Хамидулло, куда идете, какое задание предстоит выполнять?
— Нет, это не принято. Командир знает, куда ведет своих бойцов (ишь, слово какое употребил: «бойцы», так и хочется одернуть, чтобы не пятнал), и простые члены не должны интересоваться, куда и зачем их ведет командир.
— В Парачинарском лагере вас кроме тактики, приемов владения оружием учили каким-нибудь политическим наукам?
Тут Абдурахман на минуту задумался. Отрицательно покачал головой:
— Нет. Но каждый раз подчеркивали: мы сейчас не в силах взять власть в Афганистане, поэтому надо заниматься одним — террором, убийствами, делать все, чтобы людям страшно было жить. И даже если мы погибнем, то это будет святая смерть. Смерть во имя ислама. А какой правоверный не отдаст свою жизнь ради торжества учения пророка Магомета?
