О душманах в нашей печати — как, собственно, и в афганской — писали много, даже фотографии их помещали. На фотоснимках были, как правило, изображены этакие кровожадные бородатые редкозубые полузвери-полулюди, с кинжалом во рту и хищным светящимся взглядом. Не дай бог, если встретится такой получеловек где-нибудь в темном кабульском проулке… И ножи душманские, говорят, особые, опасные, автоматические, — бандит может стрелять из ножа, как из пистолета, на расстоянии пятидесяти метров попадает в лоб, в грудь, в сердце — лезвие, стоит только нажать на кнопку, выбивается пружиной из рукояти ножа и, вращаясь, словно пуля в полете, безошибочно настигает цель.
Но перед нами сидел другой душман — с тонким одухотворенным лицом мыслителя, музыканта, поэта, человек, более приспособленный для светской, салонной жизни, чем для бандитского, полузвериного-получеловеческого существования, полного страха, крови, голода. Ласковые оливковые глаза, подобранные скулы, нежные, как у девушки, тонкие длинные пальцы, сжимающие сигарету, опрятная молодежная бородка, иссиза-черная густая прическа.
Абдурахман окончил самый привилегированный, по-настоящему аристократический лицей Кабула — лицей Хабибия — двенадцать классов (из этого лицея вышли многие известные деятели просвещения, писатели, ученые; в Афганистане у Хабибии слава не меньше, чем, допустим, во Франции у Сорбонны или в Англии у Кембриджа), после чего поступил работать в министерство цветной металлургии. Тут в губах Абдурахмана что-то дрогнуло, в уголках образовались обиженные складки: все-таки то время было, пожалуй, самым безмятежным, самым счастливым, кануло оно в прошлое, как сон, и уже не вернуть его, не поворотить реку вспять — и обидно, и больно от этого. А как хочется вернуться назад, в прошлое, к той изначальной точке отсчета, с которой жизнь пошла по кривому пути.
Как все же он очутился на этом кривом пути, что произошло?
Когда был злодейски убит Нур Мухаммед Тараки и к власти в Афганистане пришел Амин, то Абдурахман сразу ощутил: запахло порохом. Бесследно исчезли некоторые друзья — то ли арестовали их, то ли угодили под пулю, то ли вообще уехали из страны, непонятно. Ясно было одно: исчезли они, нет их. И министерство начало редеть буквально на глазах — вот исчез один сотрудник, вот другой, третий. Куда они подевались — неизвестно. Тогда-то Абдурахману и начало казаться: за ним вот-вот должны прийти и арестовать.
Но вместо этого случилось нечто неожиданное. Впрочем, почему неожиданное? К этому, собственно, дело и шло. Последние полтора года в окружении Абдурахмана и его товарищей появлялся время от времени один человек.
Абдурахман даже имени его толком не знал, да и нужно ли было знать его имя? Если необходимо было выпить, этот человек безоговорочно предлагал выпивку, не задумываясь платил, покупая виски, дорогое шампанское и баночное пиво, чем невольно вызывал восхищение: вот это настоящий человек, не скупердяй, не нытик, что скулит по поводу каждого истраченного афгани, внимательный и добрый, мужественный и обаятельный. Не знал тогда Абдурахман, что же это за человек, хотя порою возникало у него в груди что-то холодное, сосущее — появлялся там червь сомнения, но Абдурахман его глушил, давил в себе: прочь неприятные ощущения!
Как-то наступил момент, когда Абдурахман почувствовал окончательно: все, не сегодня завтра его должны арестовать аминовцы (хотя за что? — этого он не знал), надо срочно исчезнуть из города, раствориться, отсидеться где-нибудь в глуши, в темной неприметной деревеньке. Вот тут-то и подвернулся тот самый щедрый человек. Был, оказывается, этот человек вербовщиком, пришедшим из-за кордона от Гульбеддина Хекматьяра. Он долго втолковывал Абдурахману, что священный долг каждого мусульманина — подняться на борьбу, защитить ислам, смести любую власть, которая есть или будет в Афганистане, ибо самый достойный руководитель, которого когда-либо знали мусульмане — Гульбеддин Хекматьяр, а самая достойная партия — ИПА, которую Хекматьяр организовал и которой ныне руководит. Об ИПА — Исламской партии Афганистана — Абдурахман уже слышал. Но не думал, что она и руководитель партии Гульбеддин такие могущественные, что способны засылать вербовщиков даже в сам Кабул. Абдурахман поверил, что Гульбеддин действительно могущественный человек, и в ту же ночь, морозную, беззвездную, исчез из дома.
