Несся Абдурахман напролом, не разбирая, куда несется, — не его это забота разбирать, в группе есть старший, ему и решать, что делать, куда отступать и где скрываться, — врубаясь в сухую жаркую темноту своим телом, цепляясь руками, автоматом, одеждой за кусты, сучки деревьев, высокие костяные остья травы. Дыхание осекалось, легкие рвались на куски, в голове что-то жарко бухало. Абдурахман автоматически перемахивал через дувалы, ямы, пласты земли и асфальта, через глыбы камней, постоянно держа перед глазами наполовину размытую тьмой фигуру Хамидулло.
Примерно через три квартала остановились. Хамидулло ткнул рукою в густоту ночи и, стараясь уравнять дыхание, прохрипел:
— Туда пойдем. На ночевку!
Никто не знал, имеются там у Хамидулло друзья, или просто знакомые, или, может, существует какая-нибудь подпольная квартира, — не знал никто, и не спрашивал никто. Все безоговорочно подчинились приказу.
И хотя Хамидулло говорил о близкой ночевке, они до самого утра метались по кабульским дворам, шарахаясь из одного квартала в другой, затаивались в темных углах, если до них доносились голоса людей или гул машин, — не ведали они еще, что обложены, как волки, весь район оцеплен и никуда им не уйти, не оторваться от сотрудников народной милиции и ХАДа — афганской госбезопасности.
Выбрав уединенный дом, обнесенный высоким дувалом, затаились около него, стали слушать тишину, а точнее, звуки, «голос» этого дома. Нет ли какой опасности, все ли спят? «Место надежное, можно не бояться», — жестами дал понять Хамидулло. Приподнявшись, он прислонился головой к окну: что там? Было тихо. Стукнул костяшками пальцев по стеклу — один раз, другой, потом, озлившись, ударил кулаком по переплету рамы. «Семья тут живет не из бедных, дувал вон какой длинный и широкий, в окнах стекла, — подумалось Абдурахману, — в бедных домах стекол очень часто не бывает. Хоть и зима в декабре силу набирает, и холода выпадают, с гор Гиндукуша ледяной ветер приносится, а стекла бедняки не вставляют. Обходятся фанерой, тряпичными пологами, пережидая зиму, непогоду, мечтая о лете. Килограмм дров в такую пору стоит не меньше, чем килограмм мяса. Да, богатый дом выбрал старшой, богатый…»
Наконец дверь открылась, и в проеме показался мужчина в накинутом на плечи тонком верблюжьем одеяле. Хамидулло совершил стремительный прыжок вперед, ткнул мужчину стволом автомата в грудь:
— Переночевать нам нужно. Спрячь нас… Быстро!
Мужчина в ответ пробормотал что-то невразумительное.
Это разозлило Хамидулло, он взмахнул угрожающе рукой:
— Иначе гляди! Аллаху ведь заставлю молиться! Все! — Хамидулло издал секущий звук губами. — Всю семью под нож пущу!
Еще плотнее закутавшись в одеяло, будто оно спасало его, чудака, от ножа и пули, мужчина промычал несколько слов, которые Абдурахман не разобрал, как ни напрягался, попятился в темноту дома.
Хамидулло шагнул следом.
Обычный прием, много раз использованный: угрожать семье уничтожением, если не пускают на ночевку. Действует безотказно.
В это время через дувал, почти невидимый во тьме, перепрыгнул человек, бесшумно опустился на землю, из-за угла дома выскочил другой — и буквально через несколько мгновений группа Хамидулло оказалась окруженной афганскими автоматчиками.
Сопротивляться в таких случаях бесполезно — самое разумное руки вверх поднимать, но, видать, Хамидулло на что-то еще надеялся, или грехов у него было слишком много, чтобы даваться живым, он безоглядно ринулся в темноту. Вдогонку прозвучала автоматная очередь. Хамидулло, сделав скачок в сторону, продолжал бежать. Мимо. Еще минута — и Хамидулло скрылся бы, но в последний момент его все же достала пуля.
Через несколько мгновений был убит и его брат, он тоже попытался удрать, но ему тоже, увы, не повезло — свалился, ткнувшись головой в комель старого, наполовину засохшего дерева, забился в судороге и вскоре затих. Все это будто бы во сне происходило, не наяву, и Абдурахман не сразу осознал до конца случившееся. В следующий миг к горлу подступила тошнота и его чуть не вырвало.
На этом закончилась первая часть истории басмача Абдурахмана.
Афганец — ветер коварный, всегда налетает внезапно, исподтишка: еще минуту назад мрачновато-глинистые вершины Гиндукуша, окружающие Кабул, были хорошо видны, отчетливо впечатывались в пронзительно-голубое небо, как вдруг все погрузилось в золотистую жутковатую муть. Завыл ветер, по земле заплясали липкие хвостатые космы.
Пыль, которую несет афганец, мелка, как мука, она даже мельче муки, белая рубашка вмиг превращается в золотистую, переливается, будто сшита из парчи, а не из простой хлопчатки. Машины идут закупоренные, с поднятыми окнами, в них жарко, как в кастрюле, поставленной на газовую конфорку. Одно лишь хорошо: ветер афганец обычно бывает недолгим — полчаса-час, и все, из золотистой пелены, словно камни-зубья из мутной быстрой воды, снова вылезают вершины Гиндукуша.
Афганец — ветер коварный, как душман, всегда неожиданно норовит ударить.
