…Ему всегда, до самых последних дней жизни, будет сниться дорога — угрюмая, каменистая, зажатая с двух сторон щелястыми голыми скалами, в чьи морщины наползла вода и, замерзнув, обратилась в лед — голубой, твердый, ставший словно плотью камня.
— Мне все время снится эта вот дорога, камни и лед, — тихо говорит Абдуль Халек и вздыхает. У его рта образовываются две горькие неровные складки, одна короче, другая длиннее, губы оказываются чуть сдвинутыми, но это никак не портит его лица.
Лицо доброе, сосредоточенное, щеки гладко выбриты, волосы коротко пострижены, усы тоже аккуратно выровнены ножницами, одет он в белую рубаху, сшитую из плотной ткани, и в такие же штаны, завязанные внизу и подобранные, чтоб не болтались, под сиденье инвалидной коляски. У Абдуля Халека нет ног, а одежда его — это обычная одежда всех госпиталей мира.
Пахнет одеколоном, карболкой, какой-то лекарственной химией, еще чем-то сложным, в чем сразу и не разберешься, и госпиталь этот напоминает наши госпитали времен войны, которые имелись чуть ли не во всех областных городах Зауралья, Сибири. И стены такие же, и одежда, вот только оборудование посовременнее, коляски имеют хромированные колеса, да лекарств побольше. Ну и хирургия занимает, естественно, несколько иную высоту, чем в ту пору.
Что-то в печальном взгляде Абдуля Халека оживает, в темных кофейно-карих глазах возникают светлые рисинки, губы раздвигаются в легкой, какой-то далекой, обращенной скорее к себе, чем к другим, улыбке, на лице появляется что-то застенчивое, и он отворачивается в сторону. Говорит прежним, тихим, чуть надтреснутым голосом:
— Понимаете, к детишкам тянет. Сам я не женат, революция и семейная жизнь — вещи, по-моему, несовместимые. До армии я преподавал химию в мужской школе и надо было видеть глаза детишек, когда я им на доске писал формулы. Химия органическая, химия неорганическая… — Он чуть приметно вздыхает, поправляет рубашку, оглядывает себя: все ли в порядке? — Две разные химии. Эти глаза, как и ту дорогу, сколько я ни стану жить, обязательно буду помнить.
Доктор Валоят — начальник госпиталя — мгновенно улавливает перемену в настроении Абдуля Халека, ободряюще улыбается раненому:
— Ты, солдат, не грусти, жизнь ведь еще только начинается. Сколько тебе лет? — он заглядывает в карточку, лежащую перед ним, но Абдуль Халек опережает его:
— Тридцать два.
— Тридцать два года — самый разгар жизни. Зрелая пора.
— У нас в госпитале Абдуль Халек уже находится девять месяцев, немудрено, что затосковал. Вылечили, ранение-то тяжелое, — вступает в разговор советский врач Виктор Фомич Меланьин, человек тонкий, с насмешливым лицом и живыми, остро поблескивающими глазами. — Сейчас готовим ему… — он стучит руками по брючинам, — ноги ему готовим. — Поправляет усы, делающие его похожим на афганца. — Справим ноги, научим ходить, вот тогда и к детишкам в школу можно. Они, наверное, уже заждались.
— Заждались, — сдержанно кивает Абдуль Халек.
— И к матери на побывку.
— А мать… Она знает что-нибудь про ранение? — осторожно интересуемся мы, стараясь не задеть вопросом, ведь слово иногда разит сильнее бритвы — вылетит, и все, не поймаешь уже его.
Абдуль Халек отрицательно качает головой.
— Ничего не сообщал. Вообще, ни она, ни домашние не знают, жив я или нет… — По лицу его проползает едва приметная тень, губы сжимаются в твердую линию: понятно, что он пережил и что перечувствовал за эти долгие девять месяцев госпитального одиночества, сколько дум передумал и сколько слез выплакал по ночам, впиваясь зубами в подушку, сдерживая в себе стон, давя рыдания и боль: как теперь ему жить без ног?
А жить надо. Теперь это все осталось позади, свет в окошке, как говорится, появился, тропка, ведущая к дому, видна, а раньше, что было раньше? Абдуль Халек тяжело вздыхает, запускает руку под рубашку и начинает тихонько массировать сердце.
— Пройдет лет пятнадцать, может быть, двадцать, — прежним спокойным тихим голосом говорит он, — многих из нас уже не станет в живых. Журналисты будут приходить, искать, просить: откликнитесь! Те, кто принимал участие в революции, в последующей борьбе, откликнитесь! — Он снова трет сердце. — Мы отдали революции все лучшее, все самое дорогое, что имели: жизнь, здоровье, радостные и цветущие наши годы. Ради того, чтобы ребятишки, которым я преподавал химию, были счастливы.
— Отец ваш жив?
Он медленно качает головой:
— Двенадцать лет назад умер. Остались мы с мамой, семь маленьких братьев и семь маленьких сестер.
— Как мать зовут?
— Гольгамче, — эхом отзывается он, в следующий миг тихая неуверенная улыбка раздвигает его губы, он повторяет чуть слышно, легко и нежно: — Гольгамче-е, — потом оживает и сам обращается с вопросом: — Я слышал, в Советском Союзе была написана книга о человеке, который остался без ног… И воевал без ног, и в мирной жизни потом…
— Да, есть такая книга. «Повесть о настоящем человеке».
