В кухоньке той окошко узенькое, как бойница, стрелять удобно — стена у дома толстая, защищены басмачи хорошо, никак их не выкурить. И бьют ловко, гады, точно очень… Парень-лейтенант угодил под охлест очереди, переломился, словно перерезанный посередке, и упал. Губы его шевельнулись — наверное, этот хороший добрый парень, прощаясь с жизнью, произнес имя жены, о которой много рассказывал. Был он простым рабочим, в царандой пришел добровольно, окончил курсы, стал тураном — лейтенантом. Хаджи Файзулла попросил напарника прикрыть его огнем, сам проворно выметнулся на площадочку, где лежал лейтенант, подхватил его под мышки, отволок за стену.
Приложил ухо к груди турана. Сердце не билось. Хаджи Файзулла стиснул зубы, провел рукою по лицу убитого, под ладонью дрогнули и закрылись глаза. В груди сделалось пусто и холодно. Он подумал, что в кухне с обратной стороны обязательно должна быть отдушина. Поглядел в последний раз на лейтенанта: «Эх, парень, парень, и что бы тебе не поберечься, а? Во имя жены, во имя ребенка?..» Бесшумно прошел вдоль стены и под самой крышей увидел темный квадрат. Где находится лестница, Хаджи Файзулла знал — успел засечь в дыму и в стрельбе, как вообще привык все засекать и запоминать, — ведь неизвестно, в чью сторону повернется бой и что может пригодиться. Схватил лестницу за длинные истертые концы, подтянул к стене, поставил, вскарабкался и, чувствуя, что лестница вот-вот обломится, швырнул в черный пустой квадрат три гранаты одну за другой.
В кухне трижды рвануло. Стрельба тотчас же смолкла. Но едва напарник Хаджи Файзуллы поднялся, как выстрелы зазвучали вновь. Хаджи Файзулла добавил еще две гранаты.
После взрывов раздался сдавленный сиплый крик:
— Сдаемся!
Двое басмачей, боровшихся до последнего, были еще живы. У одного оторвало ноги, другой лишился руки. Их выволокли на воздух, положили рядом. Лица у душманов были простые, измученные, встреться они в другой обстановке Хаджи Файзулле — обязательно предложил бы лепешку, напоил бы чаем, совсем не басмачи.
Он вздохнул, осмотрел оружие басмачей — английскую винтовку и «Калашников» китайского производства. Спросил тихо:
— Зачем вы стреляли? Убили турана. Молодой парень — жить ему да жить, а вы… Себе плохо сделали и нам.
Один из басмачей застонал, облизал пересохшим белым языком губы:
— Сынок, у тебя нет воды?
Хаджи Файзулла качнул головой:
— Нет.
— Жаль. А насчет турана, так что ж… Нам сказали: ислам в опасности, берите, братья, оружие, защищайте веру, стреляйте!
— И вы поверили, что ислам в опасности?
— Мы простые люди, верим в то, что нам говорят…
— Вы обманутые люди, — жестко проговорил Хаджи Файзулла.
На следующий день в кишлак начали возвращаться селяне. Сейчас там живет и работает четыреста семей. В кишлаке пока тихо — тьфу, тьфу, тьфу! — ни один басмач после того боя не появился. А Хаджи Файзуллу пригласил к себе сам Сулейман Лаик — министр племен и национальностей — и предложил возглавить отдел своего министерства в Хосте.
— Дело это мне знакомое, — говорит Хаджи Файзулла, — племена наши я знаю хорошо, везде много друзей. — Он улыбается, трет будто подкопченные порохом виски — «возле костра мама родила», — медленно и немо шевелит губами, словно бы перебирая в памяти имена друзей. — В течение двенадцати дней завезли две с половиной тысячи тонн продуктов. Освобождаем дороги. Освобождаем кишлаки, но с умом освобождаем, те, которые прикрыты, их, если что, ведь всегда можно защитить, а это очень важно. Нам дали двадцать три с половиной тысячи сейров пшеницы, чтобы семьи, приезжающие к нам из Пакистана, имели хлеб. На каждого члена семьи, которые к нам приезжают, мы сразу же выделяем по четыре сейра хлеба. По средам заседает чаршанби — специальная комиссия, которая распределяет продукты: хлеб, чай, жир. Наш отдел обслуживает пять больших районов, семь малых. Из пяти больших районов три уже освобождены, два труднодоступных пока контролируют душманы. Это районы Мусахейль и Спеера. В первом живет племя мангаль, во втором — джадран. Из семи малых районов враги контролируют только один, в нем тоже живут мангальцы. Всего в наших руках восемьдесят шесть кишлаков, это тридцать тысяч человек. Представлены самые разные племена. Племена у нас, как и районы, есть малые, есть крупные, но большинство — малые. Это разделение осталось еще от англичан — хотели одолеть нас хотя бы хитростью: раздробили племена, посеяли рознь. Племена имеют совет старейшин из пятидесяти человек и большой совет, куда входит двести человек, — эти два совета и управляют всей жизнью, наш отдел только помогает им.
— В отделе много сотрудников?
