Нет, Дауда Файзулла не знал. Через полчаса к киоску подошел крытый фургончик, привез местные газеты, где были помещены фотографии Захир-шаха — короля Афганистана и его двоюродного брата, захватившего власть, — Дауда. Расстроенный Захир-шах сидел в посольстве в Италии и расшнуровывал ботинки — он решил не ездить в Афганистан. Лицо Дауда было угрюмым, тяжелым, сосредоточенным — какие-то мысли не давали ему покоя, лоб перерезала вертикальная складка.
В газетах опубликованы и афганские фотографии: старый Кабул с глинобитными муравьиными клетушками — дом на доме, — карабкающимися в гору; детишки с маслянисто-черными смеющимися глазами, мандариновый сад; поле, которое взрыхлял деревянной сохой старый дехканин в чалме, горы — кряжистый задымленный Гиндукуш, стремящийся бесчисленными зубцами к небу. Файзулла увидел горы, и подгрудье пробила боль, дыхание осеклось, на глазах выступили слезы.
Через несколько дней он уехал в Афганистан.
— Первое время, не разобравшись в Дауде, мы радовались происходящим переменам. — Хаджи Файзулла берет кусок мяса, тщательно закатывает его в лепешку, сверху кладет маленький пучок зелени. — А потом скисли. Разочаровались. Снова началась работа. На этот раз подпольная работа в партии. Каждому афганцу тогда стало уже понятно, что Дауд и революция несовместимы. — Хаджи Файзулла надкусывает бутерброд. — Конечно, я, как и все, участвовал потом в боях, — неожиданно возвращается он к исходной точке, откуда был начат разговор, — и в окружение попадал, и отступал — такое тоже было, и наступать доводилось, и пули меня клевали — все было… — Он медленно жует, улыбается чему-то далекому, ведомому только ему одному. Хаджи Файзулла, похоже, погрузился в себя, отключился от всего происходящего, его не стоит сейчас тревожить, но это не так — в следующий миг задумчивость стекает с его лица.
— Знаете, о чем я сейчас думаю? У меня не выходит из головы первая послереволюционная песня. С какой увлеченностью мы ее пели! У феодалов мы тогда отбирали землю и отдавали дехканам… Если мне суждено будет умереть, я умру счастливым — я видел, как бедные люди получали землю. И вот еще что. В одном я уверен особенно твердо — в правильности пути, которым мы идем. Назад возврата нет. И старое уже не вернется. Никогда. Почему? Много причин. Одна из них — с нами «шурави», советские. Ваша страна присылает к нам людей, у которых все есть — и прекрасные квартиры, и зарплата, и место, где можно отдохнуть, ничего им не надо, жить только и жить, а они, выполняя свой интернациональный долг, оставляют дом, покой свой, приезжают к нам, живут в трудных и опасных условиях, делят с нами пополам все, что достается. Ну как это не оценить? Если кто-то забудет об этом, тот для меня, например, сделается предателем. Независимо от того, кто он и кем работает, — предатель, и все! Много скопилось в сердце, много накипело, многое готов рассказать. Кровь у нас с «шурави» общая. Мысли общие. Я простой крестьянин в чалме и накидке, грамоту я знаю слабо и к своей земле привык, к земной работе, к жене своей, винтовке, привык, но готов всем поступиться во имя «шурави». Советский Союз люблю за то, что он хочет счастья и мира. Жаль, что нет машины, которая могла бы определять степень моей любви.
Хаджи Файзулла снова погружается в себя.
Что он вспоминает? Бой, в котором был ранен? Или стычку с душманами, в которой погибли его друзья? Что гложет его сердце?
Однажды он отходил вместе со своим племенем и в отходе прикрывал бронетранспортер с партийными документами. У крупной банды, которая навалилась на них, были и гранатометы, и ракеты, и даже безоткатные пушки, поэтому банде нельзя было дать развернуться, а еще лучше даже не дать высунуться из-за дувалов, и Хаджи Файзулла со своими товарищами вел снайперскую стрельбу из автоматов. Когда бронетранспортеры скрылись в горах, втянувшись по дороге за скалы, и басмачам уже было не достать их, начала свой отход и группа Хаджи Файзуллы. Отход был затяжным, занял несколько часов. Много ребят осталось лежать на той каменистой дороге…
Потом была долгая осада в кишлаке Барам-Хель. В кишлаке этом жило пуштунское племя исмаиль-хель, испокон веков поддерживавшее братские отношения с племенем мандузи.
Шел бой в одном из домов. Хаджи Файзулла со своим товарищем и лейтенантом царандоя, фамилию которого он так и не узнал, находились на первом этаже, а басмачи на втором — их загнали туда после короткой яростной схватки.
Товарищи Хаджи Файзуллы хотели поджечь дом, чтобы выкурить душманов, но Хаджи Файзулла воспротивился — жалко было: вернутся хозяева, а на месте дома одни только дымящиеся головешки, поэтому медлили, вели по басмачам прицельную стрельбу, предлагали сдаться, но те сражались упрямо, не выкидывали белого флага.
Потеснили их, загнали в кухню.
