Это был Хаджи Файзулла. Он только что прилетел из Хоста на Общеафганскую конференцию племен, зашел по старой памяти в академию, к друзьям, с которыми вместе воевал, и неожиданно попал на литературную встречу. Хаджи Файзулла — пуштун из племени мандузи, член партии с 1969 года… Ему сорок девять лет, он до сих пор не женат.
— Пока окончательно не победит революция, пока на свете существует разная нечисть типа Гульбеддина Хекматьяра, моей женою будет оставаться винтовка. Винтовка, и только она.
— В боях часто приходится участвовать?
— Если я сам стану хвалить себя, это будет неприлично, пусть за меня скажут другие, скажет партия, если хотите, — прежним напористым голосом произносит он, ловит в ладонь несколько крошек, мнет их, скатывая хлебный шарик. — Партия, она все знает. Скажу одно — никогда ни от каких партийных заданий не отказывался. Ни разу. — Он прикрывает глаза. Чувствуется — слышит и ощущает все шумы и запахи прошлого, пропускает их сквозь себя, как сквозь некий фильтр, виски у него натягиваются, кожа на лбу начинает подрагивать — эти шумы и запахи он не спутает ни с какими другими.
И дело не в звуке разорвавшейся рядом гранаты, и не в пуле, просвистевшей так низко над головой, что кажется — тронула волосы, и не в запахе костра, и не в привычном ожидании, когда сидишь в засаде в каменном скрадке и ловишь каждый шорох, дело в другом — в самом Хаджи Файзулле. Пока будет продолжаться необъявленная война, ему не избавиться от этих шумов и запахов, они будут жить в нем; кончится война — и тогда словно топором обрубит канат, связывающий корабль с берегом, — все откатится назад, истает.
Впрочем, разве способен откатиться в прошлое год 1969-й? Тогда Файзуллу арестовали и продержали в тюрьме три с половиной месяца. В голой камере, на цементном полу — даже драной подстилки не было. Когда ночью устало вытягивал ноги, чтобы хоть чуть забыться, по ним с противным писком, волоча длинные голые хвосты, бегали крысы. Файзулла боялся уснуть — уснет, и крысы обгрызут ему руки, лицо, — не раз слышал, что они нападают на узников.
Кончилось тем, что его вывели из камеры, открыли ворота и дали пинка, не объяснив причин ареста. Зато другое удосужились объяснить, более того — потребовали, чтобы он зарубил себе на носу: в Хосте и окрестностях этого города он не имеет права появляться. Не то чтобы жить, а даже появляться.
Файзулла ушел пешком в Кабул. Но что такое Кабул по сравнению с Хостом? Файзулла — горный человек, привык к камням и холоду, к одиночеству и простору, а Кабул — это пыль, гам, толкотня, сплюснутые дувалами улочки. Побыв немного в Кабуле, Файзулла понял, что здесь он умрет — ляжет под какой-нибудь растрескавшийся глиняный дувал, накроется плащом и больше не встанет.
Он решил уехать. Иначе в Кабуле он пропадет. Точно пропадет. Ни за понюшку табака, никто за него и пуля (самой мелкой монеты) не даст.
Денег не было, не было и документов, пошел выправлять паспорт. Думал, что власти сопротивляться будут, вытолкают его в шею, — ан нет. Чиновник, к которому он обратился, решил дело по-своему: зачем в Кабуле жить этому оборванцу, пусть уж лучше обитает в других местах, и в два дня оформил ему паспорт, шлепнул на фотографию зеленую печать.
— Езжай, путешественник! — хмыкнул на прощание.
Путешествуют, как правило, богатые люди — истина, которую чиновник хорошо знал. Знал ее и Файзулла. От хмыканья чиновника ему неожиданно сделалось весело — в конце концов, он не пропадет, у него есть руки, есть спина-закорок, есть крепкие ноги и зоркие глаза.
И он поехал в Индию. Из Индии в Иран, из Ирана в Турцию, потом в Сирию, из Сирии в Кувейт и наконец побывал в Мекке, после чего к его имени пристало почетное «хаджи». Передвигался по-разному: на автобусе, на крышах вагонов, на судах.
Как-то в Кувейте в чайхане к нему подошел знакомый палестинец.
— Слушай, парень, я поздравляю тебя! — сказал он.
— С чем? — довольно равнодушно спросил Файзулла.
— У вас революция. Шах свергнут, Афганистан объявлен республикой.
Файзуллу эта весть настолько ошеломила, что он сразу же решил: палестинец говорит неправду, разыгрывает… Медленно, прокатывая на языке каждое слово, произнес:
— Скажи, у тебя голова хорошо работает?
— Хочешь верь, хочешь нет, но я сам слышал по радио, — обидевшись, палестинец отошел.
Файзулла пил теплый крепкий чай и старался не думать об услышанном. Но новость никак не выходила из головы, и тогда он поспешно вскочил: а ведь республику в стране могла объявить только партия, членом которой он состоит. Спешно допил чай, побежал в газетный киоск. Там беглый иранец — тоже знакомый — сидит, газетами торгует и тоже с революцией поздравляет.
Файзулла спросил имя президента.
Тот ответил:
— Дауд!
