— Должно быть сорок семь человек, но пока работают только четырнадцать. Работа опасная, трудная, не все соглашаются на нее. — Хаджи Файзулла снова улыбается, улыбка у него на этот раз выходит какая-то робкая, мальчишеская, что совсем не похоже на Хаджи Файзуллу. — Вы знаете, я проснулся сегодня утром и подумал: вот если бы все, что было предпринято для пальбы, боев, ночной стрельбы и вообще держания земли в напряжении, обратить на дело мира, как было бы хорошо, а! Ведь это же огромные затраты, это вот какая сила, — и он, словно рыбак, разводит руки в стороны. — Если бы…
А ведь он романтик, наш Хаджи Файзулла, самый настоящий романтик.
Фарук Фарда относится к молодому поколению афганских литераторов, воспитанных революцией. Ему двадцать шесть лет, только что вышла его книга «Тот, кто проснулся под цветком» — название дала строка известного народного стихотворения, но речь в книге, естественно, идет не о цветках и любителях поспать под кустом розы, а о том, что Фарук сам видел, сам пережил. В книге он постарался избежать традиционных мотивов, существующих, к примеру, в поэзии, — в прозе это заметно меньше, да и самой прозы, увы, меньше. О чем писали раньше? О любви, о заре и розах, о прохладных струях воды или, как мы уже рассказывали, о свече и мотыльке. Помните? Мотылек прилетел к красивому радужному пламени, начал кружиться, танцевать вокруг него, опалил себе крылья, охнул и свалился вниз, к подножию свечи. Трепыхается, бьется мотылек, больно ему. Наконец свеча не выдерживает, начинает успокаивать несчастного: «Ты опалил себе всего-навсего крылья, я же очень скоро сгорю дотла, моя судьба хуже твоей». Вот и вся философия. Вариаций этого трогательного объяснения множество. Тысячи. Десятки тысяч.
Не это, а другое увлекает Фарука Фарду — жизнь, революционные будни, борьба, герои. Повесть «Тот, кто проснулся под цветком» рассказывает о Назарголе Хакими — мужественном человеке, казненном душманами.
Ситуация в повести разворачивается обычно. На небольшой районный центр наваливается многочисленная банда душманов.
Защитников центра оказалось немного — всего девять человек. Это сейчас бы поднялось несколько сотен, а тогда, в первые дни революции, среди простых людей было много колеблющихся, не знающих, к кому приткнуться, забивающихся в угол, считавших, что любые перемены, какие бы они ни были, не к добру.
Бой не был затяжным — у душманов оказались американские безоткатные пушки, их подтащили к стенам маленькой крепостенки, в которой находились защитники района, и стали расстреливать крепостенку в упор. Завалилась одна из стен, погребла под собою несколько человек. Пулей из дальнобойного «бура» был сражен начальник района, потом убили секретаря партийного комитета, и вскоре Назаргол Хакими остался один.
Душманы предложили ему сдаться — им нужен был такой командир, как Назаргол, и если бы он сдался, тут же сделали бы его командиром басмаческой сотни — тем более что половина Шульгара, района, в котором Назаргол Хакими жил, были его родственниками, а родственные отношения — вещь очень сложная, запутанная, и не приведи Аллах зацепить за что-нибудь неловко — можно сразу же оказаться погребенным под лавиной. Назаргол на предложение ответил отказом.
Были бы лишние патроны — ответил бы автоматной строчкой. Тогда душманы привели на площадь, примыкавшую к крепостенке, его мать, молчаливую старую женщину, с жилистыми, натруженными руками. Толкнули прикладом автомата в спину.
— Кричи сыну, пусть сдается! Скажи, что ничего ему не сделаем, только пусть сдастся.
Мать молча съежилась под паранджой, приподняла углом худенькие, острые плечи и беззвучно затряслась в плаче.
— Кричи сыну, старая, чтоб сдавался, иначе мы его, дурака, убьем!
Мать продолжала молча плакать — ни один звук не прорывался сквозь сжатый рот, только тряслись плечи, и все.
— Ну, смотри, считай, что сама погубила своего Назаргола. Огонь!
Бой разгорелся снова. По крепостенке били из пушек, после каждого взрыва над непрочными рыжими стенами взмывало высокое пыльное облако, застилало пламенеющим хвостом своим солнце, душманы бросались вперед, но их опять останавливала одинокая автоматная очередь.
Когда у Назаргола кончились патроны, он разбил автомат об угол стены, пистолет привязал к ноге и выполз из развалин. Поднялся:
— Сдаюсь!
Человек пятнадцать душманов, пересекая площадь, кинулись к Назарголу. Басмачи находились уже совсем близко — вот он, Назаргол, в их руках, — а Назаргол стремительно нырнул в отвалы, схватил ручной пулемет — в последний момент, уже когда поднялся и шел к басмачам, заметил его, это был пулемет погибшего начальника района, — в упор скосил всех, кто несся к нему.
