Поняв, что Назаргол не сдастся и живым его не возьмешь, душманы снова открыли по крепостенке стрельбу из пушек, обвальную, долгую. Они били до тех пор, пока не завалилась последняя стена. Оглушенного, окровавленного — кровь текла даже из ушей — Назаргола Хакими взяли в плен. Он сидел под охраной трех душманов у стены, опустив руки. О том, что у него к ноге привязан пистолет, он помнил, несмотря на боль и тяжелый гул в ушах. Когда станет совсем худо, застрелится. Но на тот свет уйдет не один, еще кого-нибудь с собой прихватит. Вот эту святую троицу, например, — он поглядел на охранников, усмехнулся. А еще лучше, если он уложит главаря этой банды. Но до главаря надо еще добраться.
Несмотря на урон, нанесенный душманам, несмотря на то что Назаргол Хакими отстреливался до последнего патрона, его опять-таки готовы были оставить в живых, простить, лишь бы он отказался от партии своей, от дела, которому служил.
— Не-ет, — покачал головой Назаргол Хакими, — я только тому могу покориться, кто сильнее меня. Но не вам… Вы слабее меня. Поняли?
Его избили. Веревка, которой пистолет был привязан к ноге, лопнула от удара, и пистолет упал в пыль. Назаргол, у которого были залиты кровью глаза, не успел дотянуться до него — оружие отбил в сторону носком мягкой туфли молодой проворный басмач. Назаргола, как вьюк, взвалили на спину лошади и увезли в горы. Матери же сказали:
— Сына своего не смогла спасти… Твоя в этом вина. Теперь назад не жди. У него теперь только одна дорога, туда вот, — показали на небо.
В горах Назаргола Хакими били, изуродовали лицо, сломали ключицу. Потом в далеком горном кишлаке соорудили виселицу, согнали народ, доставили на казнь и мать. Она по-прежнему молчала. И плакала — под паранджой тряслись плечи.
Под виселицу поставили ящик, приказали Назарголу Хакими подняться на него. Тот поднялся, но ящик рассыпался под его ногами.
Назаргол усмехнулся:
— Принесите что-нибудь покрепче. Привыкли все мерить по собственным хлипким меркам.
Тогда прикатили бочку из-под бензина. Назаргол, морщась от боли — ломило перебитую ключицу, болели руки и лицо, правая нога плохо слушалась, — вскарабкался на бочку. Выпрямился.
— Ну что, может, сейчас отречешься от дела своего, от этих самых… как ты их называешь? От идеалов своих… А?
Назаргол Хакими отрицательно покачал головой, выплюнул изо рта кровянистый сгусток. Прокричал, одолевая боль и сипоту:
— Если сегодня Назаргол умирает ради своих идеалов, то, поверьте, найдется тысяча Назарголов, чтобы продолжить этот путь, они сделают все, чтобы идеалы революции жили всегда. Так было! Так есть! Так будет! Понятно?
Двое душманов, вскарабкавшись на бочку, попытались натянуть петлю на голову Назаргола. Он сбил их с бочки:
— А ну уберите свои грязные руки! — сам вдел голову в петлю и, морщась от боли, выкрикнул: — Да здравствует Народно-демократическая партия Афга… — В следующий миг у него выбили бочку из-под ног.
Именно такой герой — несгибаемый, волевой, сильный — пришелся по душе Фаруку Фарде.
Фарук хоть и молод, а успел уже повоевать в составе отряда народной милиции, ликвидировал банды в Логаре, Пагмане, в пригородах Кабула. Пишет не только прозу — пишет много стихов. Опубликовал более двухсот стихотворений.
Выступает и как журналист — работает над статьями. Иногда даже по заказу. Такая заказная статья была опубликована, например, в «Комсомольской правде».
Является ответственным секретарем Ассоциации молодых писателей при СП Афганистана. Вот, пожалуй, и весь послужной список, вся биография. Небольшая пока — полстранички бумаги хватит, чтобы рассказать, но это дело, как известно, поправимое.
Когда Фарук Фарда окончил двенадцать классов лицея, то устроился на работу в министерство культуры. Отец, неграмотный крестьянин, всю жизнь проведший на поле за тяжким трудом, согнувшим как вопросительный знак его спину, не пожалел времени и денег, приехал в Кабул, пришел в министерство. Разыскал в многолюдных коридорах Фарука, бросил ему сурово:
— Не дело ты затеял, сынок.
— Какое дело? О чем ты, отец? — не понял тот.
Отец не ответил, пошел на прием к заместителю министра. Добился приема и сказал ему так же сурово, с жесткими металлическими нотками в голосе, как и Фаруку:
— Прошу уволить моего сына!
— За что? Почему? Как уволить? — изумился заместитель министра. — У меня нет никаких оснований, он хорошо работает.
— Вот за то, что хорошо работает, и прошу уволить! — старик стукнул себя кулаком в грудь, голос у него натянулся, зазвенел опасливо, на глазах навернулись слезы. — Фарук — способный парень, он должен учиться, а не работать. В министерстве он привыкнет к деньгам, вкусит жизнь хорошо оплачиваемого служащего, и никогда не пойдет учиться. Пусть идет учиться, пока не поздно, уважаемый! Увольте его, пожалуйста, с работы!
У каждого человека есть своя логика, как, наверное, и своя правда. Кроме правды глобальной, общей существует и своя собственная, индивидуальная правда. Так и у крестьянина, приехавшего из Бехсуда, отца Фарука, была своя логика, своя правда, и заместитель министра понял его.
