Возврат в мыслях домой — туризм, поездка за границу — тоже туризм… Что же тогда не туризм? Тьфу! Конечно, туристы бывают разные, и случается порою, какой-нибудь Вася из «Пскобской губернии» нагородит за границей такое, что потом этот узел бывают не в силах разрубить дипломаты, журналисты-международники, деятели культуры, выезжающие за рубеж: что они потом ни делают, как ни стараются, а оказывается, содеянное тем Васей поправить трудно — и дело не в том, что он может во время обеда ковырять пальцем в носу, сморкаться над супом, возвращать в магазин купленные и не раз примеренные штаны и свитера с оторванными бирками, — дело в другом: в неприязни, которую начинают испытывать люди к такому туристу.
Будь воля Князева, он надавал бы таким туристам по шее, отобрал загранпаспорта и отправил бы восвояси, в «Пскобскую губернию» — не дело Васи или Мани смущать закордонный люд, пусть уж лучше занимаются тем, что у них хорошо получается.
Князев наказывал бы тех руководителей, которые посылают подобных подопечных за границу (ладно бы в Астрахань, а то ведь за кордон), подписывают им характеристики и благословляют на дорогу.
— О чем думаете, товарищ сержант? — изображая из себя саму наивность, спрашивал Матвеенков, щурился преданно — поедал, так сказать, глазами, начальство, шмыгал носом, но игру выдерживал до конца. — О государственных делах?
— Так точно, о государственных. — Князев всплыл на поверхность самого себя, покрутил панаму на матвеенковской голове, покосился глазами на его автомат:
— Чищеный?
— Естественно, — взгляд Матвеенкова был честным. — Иначе и быть не должно, товарищ сержант. А вдруг через пятнадцать минут придется отражать нападение душманов? А?
— Всякое может быть, — туманно отозвался на матвеенковскую готовность Князев.
Четыре дня назад в небольшом городишке, а точнее, полугородке-полукишлаке, таком же, как и их, случилась одна история. Четверо афганских товарищей берегли, что называется, покой, мирскую тишь своих земляков, охраняли дома, улочки, рынок. Во втором часу дня на городишко неожиданно навалилась душманская группа — человек сорок, хорошо вооруженные — и не только древними дальнобойными «бурами», кремневыми пищалями, как иногда эти «буры» изображают, а оружием современным, способным сдерживать натиск целого батальона — пулеметами, автоматами, гранатометами. Душманы навалились на рынок молча, сцепив зубы, яростно выкатывая глаза — наркотиками накачались, что ли? — и единственной силой, которая могла им противостоять, была эта четверка.
Завязался бой. Прямо среди лотков с виноградом и рисом, среди корзин и тележек с зеленью и картошкой, среди козьих и бараньих туш, которые здесь, на высоте, могут храниться сколько угодно и не портиться — мясо покрывается тоненькой пленкой, очень похожей на синтетическую, и словно бы консервируется — это возможно только на высоте, при продувном воздухе. Четверка афганских товарищей, отстреливаясь, отступила к небольшому глиняному зданьицу, в котором хранились весы, рыночные «гроссбухи», разная мелочь, тряпье и метлы.
Душманы обложили зданьице плотно — мышь не проскочит.
Четверка отбивалась до конца. Вначале погиб один парень, потом второй, потом девчонка — в той команде, как и в их городке, тоже была девушка — ведь мало ли что, а вдруг какой-нибудь женщине потребуется совет, ей тайну женскую, особую надо будет открыть, мужчине же не доверишь, — и в живых оставался только один паренек по имени Рафат. Раненый — у Рафата была прострелена рука и по касательной обожжено плечо.
Эх, чего только, наверное, не передумал, не пережил этот хороший парень, пока шел бой. Вспоминал своих близких, отца и мать, с горькой тоскою поглядывал на желтое замутненное небо: а вдруг оттуда вытает крохотная точечка вертолета, идущего на выручку? Но нет, небо было пустым, погасшим, чужим, ничего доброго не сулило, в карабине кончились патроны, и отбиваться было нечем. Хотелось Рафату, наверное, плакать: ведь все же он прощался с жизнью, с землей и небом, а может, и не хотелось — глаза были сухими, ум ясным, боль не такой допекающей, резкой, выворачивающей буквально наизнанку, как это иногда бывает. Для такого последнего случая, когда надо ставить точку, обязательно нужно иметь гранату. Попрощался с небом и ребятами мертвыми своими, дохнул в последний раз воздуха, потянул гранату за кольцо… Все свершается мгновенно.
Но не было у Рафата гранаты.
Ткнулся он лицом в пыльный пол, застонал бессильно, покосился глазами на дверь, за которой топтались, гомонили душманы, поднял карабин, нажал на спуск, но вместо выстрела раздался звонкий железный щелчок. И под окном зданьица тоже сгрудились душманы. Раз не раздаются выстрелы в ответ, значит, ясно душманам: либо все защитники — уже покойники, либо патроны кончились, истаяли. Подполз Рафат к окну, выглянул — там действительно толпятся душманы. Увидели Рафата, показали вниз — давай, мол, спускайся!
