— Стража! Стража! Я поймал конокрадов!
Базарные завсегдатаи — бритоголовая и курчавая нищая братия в тряпье самых разных расцветок — мигом сгрудились вокруг, не вырваться.
— Стража! Стража! — передразнивая брызжущего слюною перса, верещал пронзительным дискантом какой-то замурзанный мальчишка и на потеху гогочущей публике дико вращал темными, как изюмины, глазами.
Расчистив себе проход дубинкой, гулявшей по спинам, задам и затылкам, подошел блюститель порядка. Постоял, послушал долговязого перса, вопившего так, словно ему лили за ворот горячую смолу, потом отрывисто бросил сразу всем троим:
— Пошли!
О, древний Пешавар, священный город пуштунов! Со всех четырех сторон окружает тебя высокая крепкая стена из закаленного на медленном огне кирпича, облицованная белым камнем. От рассветной зари до позднего вечера широко раскрыты для путников шестнадцать твоих ворот!
«А теперь все шестнадцать закрыты для нас. Зато распахнуты настежь семнадцатые — ворота городской тюрьмы», — подумалось в ту роковую минуту Али-Мухаммаду. И сердце конокрада сжала тревога, руки вдруг стали дрожать.
И тут появился Каромат — их ангел-спаситель, оказавшийся на поверку кем-то вроде торговца живым товаром.
— Вероотступник! Шиитская паршивая собака! Клянусь тенями трех первых халифов, которых ты, дьявольское отродье, ни во что не ставишь, ты возводишь напраслину на этих правоверных мусульман! Отвечай сейчас же, скотина, по чьему наущению ты выставляешь моих друзей на позор? — потрясал он кулаками перед хрящеватым носом оторопевшего перса.
Расчет у Каромата, этого мошенника из мошенников, был безошибочным: пакистанский полисмен как суннит не мог не питать неприязни к персу-шииту.
— Мы люди Амида, которого Аллах избрал грозой неверных, — повернул Каромат лицо к блюстителю порядка, — а кому служит этот шелудивый пес? — плюнул он в сторону перса.
Блюститель порядка насупил сросшиеся брови.
— Кому ты служишь, отвечай, шелудивый пес? — дотронувшись до перса концом дубинки, спросил он с угрозой и медленно скомандовал: — Следуй за мной!
— А мы? — не поднимая глаз, прошептал Султанбахт.
Блюститель порядка усмехнулся кончиками губ.
— А вы — идите с миром! — милостиво разрешил он.
Каромат действительно был человеком Амида. А кем был Амид? Амида не для красного словца называли грозою неверных. Прежде чем перебросить в Афганистан вооруженный отряд, такой отряд нужно сперва сколотить. А для этого необходимо всеми правдами и неправдами набрать как можно больше людей. В задачи Амида как раз и входило заботиться о том, чтобы не оскудевал приток свежих сил в редевшие с каждым рейдом отряды. Вербовщики, подобные Каромату, сбиваясь с ног, выискивали подходящих людей. Разумеется, не безвозмездно. Оплата с головы: за каждого завербованного 20 пакистанских рупий. Но об этом Али-Мухаммад и Султанбахт узнали лишь два месяца спустя, уже в учебном лагере. От Карима — бывшего казия, который сменил черный судейский сюртук в обтяжку на просторную куртку военного покроя, перепоясанную крест-накрест ремнями, как это полагается предводителю отряда.
Узнав правду, Султанбахт горько вздохнул:
— Дешево же они ценят наши головы!
Да, это была горькая правда. Но еще горше оказалась другая правда, открывшаяся им в этом учебно-тренировочном лагере.
— Что-то тут не так, — недоумевал Султанбахт. — Война за истинную веру, а обучают нас не верующие в Аллаха кяфиры — инструкторы-американцы.
Али-Мухаммад соглашался с другом. Действительно, что-то тут было не совсем чисто, но с другой стороны…
— Так ли, не так ли, какая тебе разница? — отмахивался он небрежно. — Нас с тобою кормят, одевают, платят жалованье да еще учат всяким полезным в жизни вещам, а дальше… Поживем — увидим, что будет дальше.
Султанбахт шевелил в раздумье длинными жесткими пальцами.
— Долго ли поживем? — покачивал он головой.
Султанбахт пожил недолго. Он погиб в первой же перестрелке, на подходе к хлипкому мостику, подвешенному к кривым и острым, как клыки снежного барса, оббитым камнепадами скалам, нависшим слева и справа над разинувшей изодранную пасть, ревущей и клокочущей пропастью. Сверху, из-за выступов скал, вдогонку им летели пули, а они, отстреливаясь на ходу, тяжело дыша, бежали к мостику через пропасть. И надеялись, что им удастся без потерь перебраться на другую сторону. Но вдруг прямо на глазах у Али-Мухаммада его побратим Султанбахт, бежавший зигзагами чуть впереди, словно бы споткнувшись, качнулся на подломившихся ногах, потом резко выпрямился и, выронив из рук карабин, упал лицом вниз, на залитый солнечным светом щебень. На спине его, между лопатками, проступило кровавое пятно. Словно распустился на солнце красный цветок из какой-то страшной сказки.
Писец судьбы вычеркнул Султанбахта из списка живых. Так было угодно всеславному Аллаху.
«Всякий живущий — смертен», — говорится в Коране. И еще в величайшей из книг сказано: «Всякий погибает, кроме всевышнего». И по воле всемогущего Аллаха отряд Карима, поначалу увеличивавшийся, росший изо дня в день, стал вдруг катастрофически редеть. Сегодня же…
