Поезд прибыл ближе к полудню. Сперва дрожь на рельсах почуяли детишки, которые меж этих рельс и носились, собирая, то ли какую-то траву, то ли оставшиеся после перестрелки гильзы. Они с визгом покатились с насыпи, крича:
— Едуть! Едуть!
И следом зашевелились, забеспокоились взрослые. Некоторые из них, точно спохватившись вдруг, что от приехавших не факт, что добра ожидать следует, потянулись к лесу, который ещё недавно их пугал. Другие принялись собирать тряпки.
Кто-то затянул молитву. И вскоре иные голоса подхватили её.
— Идём, — сказал я Метельке.
Мы, расположившись в стороне, наблюдали за лагерем, потому как больше всё одно нечем было заняться. Чувствовал я себя странно. Не то, чтобы плохо. Скорее уж мотало. То вдруг хотелось сделать чего-то, причем не что-то конкретное, а вот просто взять и сделать, не важно, главное, не сидеть на месте, то наоборот, жажда деятельности сменялась апатией, а та в свою очередь приводила к мыслям, что и шевелиться-то не стоит, нет в этом никакого смысла. И вообще смысла нет. На смену апатии приходило безотчётное веселье и я начинал хихикать, причём мозгами понимая, что это не нормально. Мелькнула даже трусливая мыслишка, а не свихнулся ли я часом?
Очень может статься.
И потому хихиканье я это давил, как потом и слёзы, комом подкатившие к горлу. Правда, постепенно стало отпускать. Вроде как даже в голове прояснилось. Настолько, что пришло понимание: гостей лучше встречать, прикрывшись широкою спиной Еремея. Что-то не было у меня уверенности, что эти гости с добром едут.
Хоть ты сам, право слово, в лес прячься.
Кстати, желание опять же было острым и словно… не моим? Но справиться я справился.
— А, — Еремей стоял на насыпи. — Объявились, оглоеды?
Сказал не зло, но вытащил из кармана свёрток.
— Нате от. Ешьте. А то ж сейчас начнут душу мотать.
В свертке оказался чёрный ноздреватый хлеб, слегка смявшийся от долгого лежания, и тонкие ломти сала, переложенные внахлёст.
— С-шпасибо, — Метелька живо вцепился в подарок зубами.
— Ты как? — Еремей глянул и, почудилось, озабоченно.
— Н-не знаю, — рискнул я. — Странно. Как… трясёт… то смеяться, то плакать. То вообще какая-то дурь в башку лезет.
Удивительно, но Еремей кивнул:
— Дар колобродит… рановато тебе так… с людьми-то… — он замялся, то ли не зная, как объяснить, то ли не будучи уверен, что пойму я. Вздохнул и добавил: — Если совсем тошно сделается, или захочется чего…
— Чего?
— Убить кого. Или самому в петлю.
Охренеть перспектива.
— Скажешь. Не тяни, потому как всякое случается… пусть и не дарник, но нахватался ты прилично.
Чего?
А главное, смотрит Еремей так, что вопросы в горле сами застревают. И я киваю, говорю:
— Да, вроде, нормально. Потихоньку отпускает.
— От и ладно… но если чего — падай в обморок.
