В сорока футах от него де Вральи в четвертый раз нападал на окситанских рыцарей. Как и в предыдущие три раза, он уложил одного ударом топора – он был очень силен, длиннорук и двигался с немыслимой скоростью. Топор беспрепятственно рухнул прямо на шлем противника, вмял забрало и расплющил лицо.
Но круг тут же сомкнулся; окситанцы были слишком искусны, чтобы потерять еще одного человека. Де Вральи пропустил один удар, второй и вынужден был отступить, оставив свою добычу – окситанское знамя.
Краем глаза де Вральи увидел арбалетчиков в красно-голубом. Забрало мешало рассмотреть их как следует. Он оскалился и похромал к дю Корсу, который восседал на свежей лошади.
– Вы этого не сделаете.
Дю Корс сплюнул:
– Это почему же, милорд? Я не собираюсь терять рыцарей дальше.
– Мы сражаемся лучше. – Де Вральи был в ярости. – Ради бога, господа, вы в этом сомневаетесь?
Дю Корс покачал головой.
– Ни в малейшей степени, мой добрый де Вральи, – сказал дю Корс. – Но сейчас… эти люди больше похожи на убийц. Они пили вино, или принимали опиум, или что-то в таком роде. Они будут сражаться до смерти. Я не вижу смысла жертвовать своими людьми.
Де Вральи уставился на новоиспеченного маршала:
– Я был против внезапного нападения. И посмотрите, маршал. Оно вовсе не было внезапным. Окситанского принца предупредили, и он ускользнул, оставив горстку храбрецов умирать.
– Глупый выбор. – Дю Корс был невозмутим. «Любительский выбор», – мог бы сказать он.
– Бог мне свидетель, милорд, вы глубоко заблуждаетесь. Принц Окситанский оставил этих людей, чтобы опозорить нас. Опозорить! Лучшие из его рыцарей доказали, что мы жалки. И это так, месье.
– Принц Окситанский мог бы выйти на битву сам, – отрезал дю Корс, – вот и все.
– Позвольте мне позвать моих людей, – попросил де Вральи, – позвольте мне сразиться с ними. Лицом к лицу. Один на один. Пока мы не убьем их или не возьмем в плен. Мы…
Дю Корс махнул капитану арбалетчиков.
– Месье де Вральи, завтра вас ждет совсем другая битва. Мы не можем допустить, чтобы вы вышли на бой за честь королевы усталым. Вы ранены, – он указал на ногу де Вральи, – вам необходимо отдохнуть.
Арбалетчики были уже в тридцати ярдах от окситанских рыцарей. Те увидели их и не поверили своим глазам. Арбалетчики – в основном альбанцы – вскинули оружие, и окситанцы принялись выкрикивать оскорбления. В прохладном весеннем воздухе слова разносились далеко. Дю Корс услышал одну фразу: «Это и есть галлейские рыцари, о которых нам рассказывали отцы?»
Один из окситанцев достал неведомо откуда кубок с вином. Поднял забрало, засмеялся и выпил. Окситанцы запели. Они были воинами, но умели не только сражаться, но и петь. Голоса их сливались в дивный хор.
Лицо де Вральи потемнело и исказилось от гнева. Окситанцы и галлейцы произносили слова по-разному, но смысл был ясен.
Арбалетчики оперли арбалеты о щиты, чтобы держать их ровно.
– Нет! – заревел де Вральи.
– Можете сразиться с выжившими, если хотите, – сказал дю Корс и повернулся в седле: – Стреляйте!
Когда появилась женщина, Дезидерата ушла уже очень далеко.
Она почти не различала эфир и реальность. Поначалу она подумала, что к ней пришла Бланш. Реальность и эфир слились, и эфирный мир как будто наложился на настоящий, так что тени стали темнее – тварь по имени Эш плескалась в углах. Ярко-зеленые спирали, рожденные какой-то другой силой, угрожающе громоздились вокруг, а то, что расцвело внутри королевы, замерло в стенах ее камеры.
Она сомневалась в том, что сохранила разум, и пыталась отразить врагов – возможно, этим же разумом и созданных, – но при этом знала, что наступила Пасха, главный христианский праздник. Время возрождения. Время, когда юная весна убивает дряхлую зиму.
Неустанно молясь Богородице, она думала, сколько весен видела на своем веку. Вспомнила, как выезжала с пятьюдесятью рыцарями навстречу маю, как танцевала, какой зеленой была трава и какой плодородной – земля.
Думая о весенней зелени и о Богородице, она увидела женщину, которая прошла сквозь дверь камеры.
Сквозь закрытую дверь.
Она не светилась. В эфире она казалась вещественной и плотской, а в реальности – прозрачной. В ней не было очевидных признаков силы. Просто высокая серьезная женщина в платье темно-коричневого цвета.
Глядя на это платье, Дезидерата подумала, что оно сделано из чужеземной ткани. Может быть, из чудного морейского шелка или материи из еще более далеких краев.
Коричневый цвет складывался из тысяч крошечных узоров – из цветов, из буйства красок, покрывающих целые поля, пусть и ненадолго, из других полей, и их разделяли границы из птиц, так тщательно вытканных, что они, казалось, пели и трепетали крыльями, а следующий узор изображал даму на коне, с соколом на руке.
Лицо вошедшей было величаво. На нем светилась мудрость, приходящая с возрастом, и плодородная сила. Материнство и девство, или нечто более древнее и великое, чем девство, – чистота силы.
Дезидерата стояла на коленях, произнося «Ave Maria». Она воздела руки к женщине.
