Царь подумал: «А ведь юродивый и словом и примером учил народ нравственной жизни… Однажды Блаженный Василий разбросал на базаре калачи у одного калачника, и тот сознался, что в муку подмешивал мел и известь… Однажды воры, заметив, что святой одет в хорошую шубу, подаренную ему некоторым боярином, задумали обманом выманить ее у него; один из них притворился мертвым, а другие просили у Василия на погребение. Василий, точно, покрыл мертвого своею шубою, но, видя обман, сказал при этом: «Буди же ты отныне мертв за лукавство твое; ибо писано: лукавии да потребятся». Обманщик действительно скоро умер… Вот и нынешним летом недаром юродивый Василий пришел в Вознесенский монастырь, и пред церковью долго молился со слезами, в молчании… Вдруг это вместе с падением Благовещенского колокола предвестие страшного московского пожара, скоро на следующий день? Вдруг пожар начнется именно с Воздвиженского монастыря, подожженного таинственными «зажигальщиками и испепелит всю Москву?.. И что тогда?.. Что с нами с Анастасией? И что после пожара – пепел, пустошь, томление духа?.. Так близок ты, царь, к исправлению, к чудесным переменам – а вдруг и справляться уже поздно после пожара?..»
И вот 21 июня в полдень в страшную бурю – именно с церкви Воздвижения на Арбате – начался новый московский пожар невиданной доселе силы… Достаточно было одной искры гнусного «зажигальщика», чтобы огонь невероятной все сокрушающей мощи из-за ветра перекидывался с одного деревянного дома на другой… Рассыпаясь потоками искр, огонь лился полноводной рекой в сторону Большого посада, Китай-города, Кремля…
И скоро вся Москва превратилась в один сплошной пылающий костер… Деревянные дома мгновенно исчезали, каменные от жара рассыпались… Как в топке адовой, железо раскалялось докрасна, медь плавилась и текла ручьями… В реве бури, треске огня и вопле гибнущих людей время от времени раздавались грома взрывов – это один за одним взлетали на воздух пороховые склады кремлевские и в других концах столицы. В каменных церквях бесовские языки пламени лизали и пожирали драгоценные фрески, старинные иконы, святыни древнерусские с мощами угодников Божьих…
В огненном аду горожане спасали единственно только жизни, праведно или неправедно нажитое богатство спасению уже не подлежало… Жар был так силен, что о спасении нажитого добра не могло и речи в гуле заваливающихся стен и потолков, свисте и шипенье чешуйчато-красных языков пламени, слизывающих с невероятной быстротой все подряд вокруг… А на небе – густая сплошная завеса пурпурно-черного дыма, в проемах которой возникают огненные разноцветные воронки… И эти воронки словно всасывают в себя стоны, плач и предсмертные крики горящих людей…
В огромном городе нет ничего для борьбы с пожаром, никаких спасательных средств. Воют матери, не могущие отыскать своих пропавших в огне детей, старики осеняют крестным знамением руины домов с погибшими там родными. Пожар настолько беспощаден и ужасен, что остается надеяться уже не на себя, а на милосердие всемилостивого Бога. Взоры живых, из последних сил борющихся за спасение жизней младенцев и жен, обращены к зубчатым стенам Кремля, за которыми в Успенском соборе молится владыка Макарий – на него, на молитву святую последняя надежда.
Действительно, уже задыхаясь от дыма, сам еле живой, митрополит не оставляет своей неистовой молитвы за спасение столицы Руси, ее православного народа, погибающего в огне ужасного пожара… Молится владыка, хоть пожар уже вовсю бушует вокруг храма Успения…
Священники – а среди них иерей Благовещенского собора Сильвестр, пришедший в Москву с митрополитом из Новгорода – умоляют Макария бежать из Кремля, пока не поздно.
– Ничто не прервет мою молитву за спасение православной столицы и подданных православного царя… – шепчет задыхающийся владыка с посеревшим ликом. – …Нельзя мне от святынь бежать…
– Все равно всех их не спасти… Хоть часть их спасем, если сами спасемся… – кричат священники в ухо владыке и пытаются силой вывости его из храма.
– Господи за что ты так невзлюбил Третий Рим и его первого православного царя?.. – шепчет в слезах владыка и слабым, но твердым голосом повелевает взять с собой святой образ Богородицы, писанный святым Петром, первым московским митрополитом, а также древние правила церковные, привезенные Киприаном из Царьграда.
Со спасаемыми святынями Макарий и несколько приближенных священников, проходят тайным подземным ходом и оказываются на кремлевской стене, на Тайнинской башне, нависшей над обрывом к Москве-реке.
– Может, здесь переждем, усердствуя в святой молитве? – обращается к своим спутникам владыка.
А в ответ:
– …Бежать, бежать тебе надо, владыка, а не молиться…
– …Погибелью здесь пахнет…
– …Пожар никого не пощадит…
– …У нас с собой веревка, владыка…
