А сейчас он подолгу стоял напротив монитора, где в железные направляющие с грохотом непрерывно сыпалась порода, напоминая погрузку угля на шахте (только там через окна не было слышно шума падающего угля и непрерывно работающих бульдозеров). Потом переходил на другое место и его взгляд останавливался на вершине находящейся почти рядом Михеевской сопки, густо поросшей черным пихтачом со сломанными ветром верхушками. Она представлялась ему каким-то большим шахтным механизмом с поднятой вверх самоопрокидывающейся вагонеткой из-под породы.
Справа от полигона проходили, расширяясь вверх по распадку, нескончаемые болотные заросли. Он шел, перешагивая через валуны и разорванные бульдозерами куски торфяников. Настроение менялось, возникало чувство одиночества и какой-то необъяснимой грусти. Вернувшись с утреннего осмотра, Васильев начинал принимать отчеты от горного мастера, геолога, бригадира. Все говорили о кубах промытой породы, о количестве работающей техники на полигоне, о добыче золота. Эти слова за его короткий срок пребывания на полигоне быстро стали приедаться и усугубляли скучное однообразие, царившее на золотоносном участке. Внутреннее разочарование вызывало у Васильева жалость к себе: и зачем только он согласился поехать на этот не обустроенный кусок земли среди болот и сопок в центре Сихотэ-Алиня!…
- Когда я первый раз пошел на съем золота, - рассказывал Васильев горному мастеру Топоркову, - то думал - там на промприборе такая улавливающая аппаратура стоит, что ни одна золотая пылинка никуда не денется. Михаил Ефимович Волков и с ним два доводчика с пустым ведром, перед тем как на эстакаду для съема подняться, из каких-то черных нагрудных сумок вытащили большие барабанные наганы. Загнали патроны в крутящиеся барабаны и снова засунули оружие в сумки. Весь инструмент у них - жестяное ведро, два деревянных скребка да блестящий хирургический пинцет. Волков сорвал с бронированной крышки, как он называет ее, колоды, которая весит килограмм пятьдесят, две пломбы и большой амбарный замок, открыл. Там находилось несколько банных цветных ковриков да трафарет из толстой стали для осадки золота. На них желтая масса под лучами фонариков всеми цветами радуги переливается из-за поднятой решетки. Поверх ковриков - большие и маленькие кусочки разноцветной породы, а что помельче - такой яркой желтизной светятся. Вот бы это богатство сфотографировать да внукам показать, где их дед работает: рядом с большим золотом ходит, не зря комариную свору кормит! Я хотел кое-что спросить у рядом стоящего Волкова, а он палец к губам поднес и показывает: говорить нельзя, мол, у колоды находимся, каждый молча свое дело делает. «Зачем такие дикие порядки, овеянные ненужной таинственностью? - удивился я мысленно.
- Глупость какая-то!». Потом хозяин доводчиков рассказывал, что такие традиции с незапамятных времен идут и сколько им сот лет, никто не знает. Почти два ведра песка и мелкой породы набрали - ну, думаю, опять на золото напоролись, куда и девать столько! Собрали всю желтизну, молчком аккуратно коврики и трафарет на место положили, закрыли тяжелую крышку и несколько пломб навесили. На выходе около лестницы вдруг остановились. Пробщик Грищенко, самый пожилой из всех, но еще крепкий старик, стал колоду крестить. Потом все повернулись и через плечо, не глядя куда (назад смотреть нельзя!), мелкие монетки бросили и только тогда стали спускаться. Мне как-то не по себе стало, даже сердце от недоумения защемило. Я еще подумал: неужели нужно такие обряды проводить после каждого съема золота? Это ж так утомительно: Но мужикам-то виднее, уж коль так заведено еще нашими предками. Это, наверно, как-то с природой связано, с таежными порядками, а то и с колдовством. Я уж у Волкова не стал спрашивать, как-то неудобно, а белой вороной тоже становиться негоже.
