К тому времени, когда распространилась эта странная история, львы в Сараевском зоопарке уже исчезли. Всего через несколько месяцев после начала четырехлетней осады Сараево в зоопарке закончилась еда. Кто-то застрелил жирафов, пони и буйволов. Львы, тигры, леопарды и пумы медленно умирали от голода, поедая своих сородичей, когда те по очереди умирали. К октябрю 1992 года в живых осталась только одна медведица, черная самка. Добровольцы, несмотря на огонь снайперов, кормили ее хлебом и яблоками – единственной едой, которая была у них под рукой, но к ноябрю и это животное погибло.
В Сараево в годы осады время текло по-другому. Продовольствие для голодающего города приходилось доставлять по воздуху – сейчас в нем установлен издевательский памятник знаменитым невкусным говяжьим консервам, которые доставлялись вертолетами, – и даже хоронить мертвых означало подвергать себя смертельному риску. Только на Львином кладбище погибло десять могильщиков, в то время как еврейское кладбище Сараево – красивое место, расположенное на склоне холма с видом на австро-венгерскую часть города и долгое время использовавшееся как аллея влюбленных, – превратилось в гнездо снайперов.
Но в то время как Сараево переживало вечную зиму блокады, остальная Восточная Европа переживала внезапную оттепель. Начало 1990-х годов стало весной капитализма. Во многих местах люди приветствовали ее приход с безудержным – и нереалистичным – энтузиазмом. Во время демонстрации 1990 года в Софии рядом с транспарантами, призывающими к «Хлебу, миру и свободе!» – отголоску ленинского лозунга «Мир, земля, хлеб», некоторые более обнадеженные протестующие держали в руках плакаты с надписью «Свободный сегодня – богатый завтра!».
Большинство из этих надежд на немедленное обогащение быстро угасли. Схема перемен демонстрировала удивительное единообразие. Практически везде скорейшим образом демонтировали старый государственный контроль над экономикой, при этом приватизация государственной собственности продвигалась поразительными темпами. Квартиры и дома внезапно приобрели частных владельцев. Рабочие места исчезли. Сельскохозяйственные кооперативы закрылись. Большинство рабочих судоверфи, которые поставили Польскую коммунистическую партию на колени протестом в Гданьске и положили начало движению «Солидарность», теперь наблюдали, как их рабочие места продают на металлолом. То же самое в конечном счете произошло и с большей частью остальной тяжелой промышленности региона.
Реструктуризация привела к стремительному росту безработицы и ужасающей инфляции. Повсюду накопленные за целые жизни блага таяли в воздухе. Новое время принесло ужасные потрясения, особенно пожилым людям. Многие мечтали о возвращении к старым временам, когда занятость была гарантирована, а государство заботилось об их здоровье и благосостоянии. Теперь внезапно врачи стали требовать наличных, в то время как наличные теряли ценность с каждым днем. Краткого знакомства с хаосом свободного рынка оказалось достаточно, чтобы прошлое начало казаться утраченным золотым веком. По словам одного венгерского работника фермы, «Янош Кадар в течение 30 лет пытался заставить людей полюбить коммунизм, и так он ничего и не добился; нынешнее же правительство нажило врагов всего за два года!».
Однако для других – особенно для молодежи – зарождающаяся рыночная экономика открыла путь к прежде невообразимым удовольствиям. В августе 1989 года молодой польский журналист записал в дневнике, что с ним произошло нечто невероятное: он зашел в магазин и купил три фунта канадского бекона без криков, драк, очереди. «Мне двадцать три года, – писал он, – и впервые в жизни я самостоятельно приобрел ветчину». Несколько месяцев спустя он купил свой первый киви. Он записал и эти свои впечатления от первого знакомства: «Снаружи фрукт похож на картошку. Внутри – экстаз».
