Когда в 1994 году схеме «Каритас» пришел неизбежный конец, ее крах также воспринимался в религиозных терминах. Раскаявшиеся кредиторы рассказывали истории о проклятых деньгах и домах, зараженных полтергейстами. Для других зловещее происхождение «Каритас» было ясно с самого начала. Как объяснила одна женщина приезжему американскому антропологу, «„Каритас“, однозначно, дело рук дьявола: деньги не могут рождать деньги!» Многие румыны потеряли из-за «Каритас» свои сбережения, но благодаря разумному вмешательству правительства падение пирамиды не вызвало более широких волнений. В Албании крах еще более обширной сети финансовых пирамид в 1997 году спровоцировал гражданскую войну, которая унесла жизни более двух тысяч человек и ускорила отток беженцев, превзошедший тот, который сопровождал падение коммунизма шестью годами ранее.
Экономический рост, разруха, хаос: вот Польша, которую я помню с детства. Я узнал о падении коммунизма из телевизионных новостей, но гиперинфляцию пережил на собственной шкуре. Когда я думаю о тех годах, мои мысли всегда обращаются к няне моей матери, к Юльчии. Отец мамы умер, когда девочке было семь лет, и Юльчия стала главной помощницей моей матери. Она приехала в Варшаву из крошечной деревни Новы Пекинанов и пошла работать в семью моей матери, когда ее выгнала другая семья. Долгое время после того, как моя мать и ее сестра уехали из Польши, Юльчия оставалась с моей бабушкой. Когда я приезжал в гости, то в перерывах между походами на молебны в церковь на площади Спасителя, она настойчиво предлагала мне мед от простуды.
На протяжении многих лет квартира, которую Юльчия делила с моей бабушкой, составляла большую часть ее мира. Она хранила свои сбережения в жестянке из-под датского сдобного печенья с ветряными мельницами на крышке. У нее не было близких родственников, поэтому, когда она умерла в 1993 году, заветную банку открыли мы. Она была набита старыми монетами и банкнотами, собранными за десятилетия. Растущая инфляция превратила их в ничто. Они почти ничего не стоили – может быть, пару копеек, а может, и того меньше.
То, как просто ценности могли испариться, шокировало одиннадцатилетнего меня. Идея о том, что можно подстраховаться на будущее, казалась тогда очередным восточноевропейским миражом. Теперь кажется, что вся история моего рода – это просто бесконечная череда семейных потерь: поместья где-то в Западной Литве, особняк в Варшаве, состояние в немецких марках, хранящееся где-то под Познанью, и коллекция бабочек моего прадеда, превращенная в мелкую желтую пыль бомбой в Первой мировой войне. Кажется, в этой синей жестяной коробке и содержится квинтэссенция жизни нескольких поколений. Для меня она символизирует не только эпоху перемен, но и капризность самой истории.
Переход от социализма к капитализму оставил глубокие шрамы по всей Восточной Европе. Некоторые из них оказались физическими: дети, рожденные во время переходного периода, вырастали в среднем на сантиметр ниже ростом, чем те, кто родился за несколько лет до или после. Подобное снижение роста наблюдалось ранее только в результате массового голода и войн. Другие шрамы носили психологический характер. В переходный период несколько восточноевропейских стран, в частности Венгрия и республики Балтии, зафиксировали самые высокие показатели самоубийств в мире. Хотя эти показатели снизились после пика в середине 1990-х годов, в течение четверти века после падения Берлинской стены Восточная Европа продолжала резко отставать от Запада с точки зрения общей удовлетворенности жизнью.
Так называемый «провал в ощущении счастья, свойственный переходному периоду» стал одним из самых надежно доказанных и часто подтверждаемых результатов, когда-либо полученных социальными науками. Он сохранялся примерно до 2016 года, когда эффект исторических изменений начал ослабевать. Причина происходящего, по-видимому, двояка: восточноевропейцы становились счастливее по мере того, как их страны оправлялись от рецессии 2008 года, в то же время уровень счастья на Западе снижался. Однако к 2018 году этот разрыв полностью исчез, поскольку жители Восточной Европы сообщили о такой степени удовлетворенности жизнью, которая поставила их в один ряд с Турцией, Кипром и Грецией. Восточная Европа избавилась от образа унылого болота.
