Все эти конфликты были вызваны вариациями единого представления о том, что народы должны править собой сами. Но что такое народ? И что дает ему право считаться отдельной нацией? Самый частый ответ – общий язык. Все, кто говорил на данном языке, принадлежал к данной нации. Такое уравнение языка и нации, довольно своеобразная идея, было свойственно Восточной Европе. Ее первыми сторонниками были священники и интеллектуалы-полиглоты. Ее законодателями были поэты. Именно в их пыльных журналах и потных стихах вершилось рождение государств и крушение империй.
Когда молдаване поют свой национальный гимн Limbanoastră («Наш язык»), они не упоминают никаких великих исторических триумфов, легендарных лидеров и не призывают к битве. Вместо этого они воспевают свой язык.
«Язык – наше сокровище», – начинается гимн; это «горящее пламя», «язык хлеба» и «ожерелье из драгоценных камней, разбросанных по земле».
Больше, чем в любой другой части мира, восточноевропейские националисты поклонялись языку. Им он казался самой душой нации. Однако, по иронии судьбы, в этом раздробленном и изобилующем полиглотами месте связь между разговорным языком и идентичностью редко была прямой. Наоборот, она могла быть ошеломляюще сложной. В качестве примера: поэт, написавший Limba noastră, думал не о молдавском языке, который он считал диалектом, а о румынском.
Националисты в Восточной Европе не просто прославляли языки. Они обновляли, возрождали и омолаживали их. Опять же, словами государственного гимна Молдовы: «Воскресим же этот наш язык, / проржавевший за прошедшие годы. / Сотри грязь и плесень, которые скопились, / когда нас забыли на нашей земле». Они были вынуждены это сделать, потому что языки, на которые они возлагали свои надежды, редко имели что-то общее с валютой или печатным словом. Они не были языками имперской элиты. Они даже не были предпочтительными языками образованных классов. К началу XIX века чешский был всего лишь языком сельских клерков. На хорватском говорили крестьяне и мелкие торговцы. Словацкий язык поддавался венгерскому влиянию, а украинский – русскому, в то время как для того, чтобы услышать говорящих на эстонском, латышском, литовском, белорусском или словенском, требовалось совершить длительную поездку в сельскую местность.
Для политических предпринимателей романтической эпохи эти языки необразованных крестьян служили сухой растопкой, которой требовалось лишь дуновение, чтобы вспыхнуть пламенем. Поскольку считалось, что судьба наций тесно связана с судьбой их языков, в Восточной Европе политическое стремление к независимости чаще всего начинали не политики и революционеры, а ученые, лингвисты и поэты. Чехи стали пионерами на этом фронте. В королевстве Богемия во времена императора Рудольфа, в начале XVII века, чешский и немецкий языки имели примерно равный статус. Оба языка были широко распространены и использовались в правительстве. После поражения богемского восстания в битве при Белой горе в 1620 году чешский язык пережил длительный период упадка. В рамках отвоевания мятежной провинции правители Габсбургов исключили его из государственного управления, журналистики, литературы и школьной программы.
К концу XVIII века немецкий язык вытеснил чешский практически изо всех сфер жизни, поскольку поколения богемцев почти все свое образование получали на той или иной комбинации латыни и немецкого. Все было не так печально, пока немецкий обладал только практическими преимуществами. Образованные представители богемы были как минимум двуязычны. Случаи, когда кому-то могли отказать в должности из-за незнания немецкого языка, малочисленны. Статус немецкого языка стал вызывать беспокойство, только когда начал заявлять о своем духовном превосходстве.
Следуя примеру философов французского просвещения, немецкие интеллектуалы начала XIX века начали провозглашать не просто равенство, но и превосходство немецкого языка как средства выражения культуры и мысли. Угроза, скрытая в этом маневре, сильнее всего ощущалась в Богемии, потому что тамошние чехи и так уже походили на своих соседей-немцев. Они учились в одних и тех же (в основном немецких) университетах и читали одни и те же книги. Но именно там, где люди оказались в невыгодном положении из-за лингвистических изменений, впервые укоренились новые идеи о связи языка с идентичностью.
