В Эстонии письменная речь также стала предметом ожесточенной полемики. После провозглашения Эстонией независимости от России в 1918 году многие почувствовали, что стране нужна новая система письма, отражающая ее новое положение в мире. В 1920 году лингвист Йоханнес Аавик высказал некоторые из подобных мыслей в брошюре с прекрасным названием «Ü или Y? Y!» Его предложение было простым: заменить букву Ü на Y. Аавик привел восемь причин, почему это следует сделать, две из которых заключались в том, что это приблизит эстонский язык к родственному финскому и отдалит его от немецкого, влияния которого Эстония все еще пыталась избежать. Некоторым людям перемены Аавика понравились, но за пределами художественно-националистических кругов они так и не прижились. В период с 1918 по 1939 год это не казалось таким важным, поскольку независимость Эстонии – как культурная, так и политическая – казалась и без того обеспеченной. После Второй мировой войны, когда Эстония вошла в состав Советского Союза, вопросы орфографии и политики вновь стали актуальными. Советские власти строго регулировали эстонскую орфографию. Использование любимой Аавиком Y было строго запрещено. Тогда эта запретная буква стала процветать в культурном андеграунде, появляясь в самиздатовских журналах и в рукописях поэтов-диссидентов. Первоначально введенная для того, чтобы приблизить эстонский язык к Европе, буква Y теперь символизировала неприятие всего русского и, таким образом, по иронии судьбы, усилила значимость всего исконно эстонского.
В Эстонии, как и в большинстве восточноевропейских стран, язык и письменность были неразрывно связаны с религией и идентичностью. Быть эстонцем или литовцем, а не русским, означало быть лютеранином или католиком, а не православным. Это, в свою очередь, подразумевало использование латинского алфавита вместо кириллицы. Алфавиты представляли вероисповедания, что делало выбор письменности еще более трудным и чреватым для народов, исповедующих более одной религии. Нигде это не было так актуально, как в Албании, где люди делились на католическую, восточно-православную и мусульманскую конфессии. До XX века албанский почти не использовался в качестве литературного языка. На самом деле, на нем вообще редко писали, но когда писали, пользовались арабским, латинским, греческим или кириллическим алфавитом.
В Центральной Албании, где три религии переплетались наиболее плотно, выбор какой-либо одной из письменностей в качестве стандарта, должно быть, казался безнадежным. В XVIII веке местные ученые, почувствовав необходимость, начали разрабатывать собственные алфавиты. Имея меньше читателей, чем в любой другой европейской стране, за исключением Черногории, Албания тем не менее стала настоящей лабораторией орфографических изобретений. Только в городе Эльбасан работало по крайней мере два разных алфавита. Один был изобретен ортодоксальным священнослужителем, другой – образованным ювелиром, специализировавшимся на серебряных изделиях. Оба активиста получили образование в Мосхополисе, великом утраченном центре балканской учености. Они, по-видимому, пришли к своим сценариям независимо и использовали их в основном для ведения дел местной церкви.
Существовало по меньшей мере десять албанских алфавитов, и некоторые из них, по-видимому, образовались в результате частного творчества. Только один из этих разнообразных алфавитов был создан с учетом подлинно национальных целей. Это была работа Наима Векилхаркси, чья семья происходила из окрестностей Корчи, но который родился на греческом острове Итака. В конце концов он поселился в Румынии, которая в то время была центром албанской эмигрантской общины, и работал юристом. В свободное время он посвящал себя разработке и продвижению письменности, которая могла бы объединить албанцев всех вероисповеданий.
Алфавит, который придумал Векильхарси, был совершенно уникальным. Он основал его ни на латинице, ни на кириллице, чтобы не предубеждать против него ни мусульман, ни представителей любой из христианских конфессий. Он надеялся, что его идея для письменности станет по-настоящему национальной и побудит албанцев развивать собственный язык и отказаться от замен иностранными наречиями. С этой целью он подготовил учебники по правописанию и буквари для детей и распространил их по всей Южной Албании. Несколько учеников выучили новый алфавит и помнили его до глубокой старости, но Векильхарси не дожил до этого своеобразного успеха. Через год после того, как в 1845 году появилась его книга по правописанию, он умер. Ходили слухи, что наемные убийцы, подосланные греческим православным патриархом Константинополя, отравили его в Стамбуле. Национализм представлял угрозу не только для империй. Любое национальное движение среди османских христиан потенциально могло ослабить влияние церкви на верующих. Религиозные центры тоже почувствовали, что их хватка ослабевает перед лицом этого нового мощного источника групповой идентичности.
