Национализм расцветал на нарциссизме незначительных различий. В чешских землях язык оставался единственным, что отличало чехов от немцев. Таким образом, язык стал основным направлением чешского национализма в первые десятилетия его существования. Чешская нация в буквальном смысле должна была заново родиться благодаря разговорной речи.
Это потребовало определенных усилий, поскольку в начале XIX века сама идея «чешской культуры» демонстрировала противоречия в терминах. Считалось, что на чешском языке говорят одни конюхи да деревенские девахи. Провинциальный священник мог использовать чешский для общения со своей паствой. Аристократ мог обронить несколько фраз на своем «родном» языке во время заседания парламента, чтобы показать свое презрение к некоторым приезжим венским вельможам, но он никогда не стал бы говорить на нем дома с женой. Чешская литература считалась столь же ограниченной. Можно было использовать чешский язык для комедий и низкопробных фарсов, но трудно было представить себе серьезный роман, написанный на чешском языке. Все, что относилось к высшим классам, было запрещено, поскольку, как отметил один книжный обозреватель XIX века, «каждый аспект» жизни происходил на немецком. Писать так, как будто они говорили по-чешски, было бы просто фальшью.
Столкнувшись с таким повальным презрительным отношением, чешские активисты взялись за работу по возрождению своего языка. Они составили словари и грамматики. Они возродили старые средневековые слова и придумали бесчисленное множество новых. Они перевели труды по физике, химии, математике, эстетике и философии. Параллельно они разработали совершенно новые словари научных и технических терминов. То, что никто не мог прочитать эти тома, напичканные совершенно незнакомыми терминами, было почти неважно – любой богемец, желавший почитать об алгебре или Канте, уже мог сделать это на немецком. Переводы возрожденцев были не столько продуктами для потребления, сколько заявлениями о намерениях. Они объявили о появлении культурной читающей публики и автономной чешской интеллектуальной сферы еще до того, как такие сообщества действительно возникли. Образованные чехи в свое время появятся, и когда это произойдет, тексты будут их ждать.
Тем временем на заре «национального пробуждения» 1810-1820-х годов небольшие ячейки чешских патриотов изо всех сил пытались добиться понимания широкой общественности. Один чешский романист писал, что чешские патриоты – это «ребята, которые хотят помочь бедному старому родному языку, но в то же время говорят или пишут так, что ни одна живая душа не может понять заложенного смысла».
Такое пренебрежение не имело большого значения для ранних националистов, поскольку их объединения больше походили на культы или эксцентричные проделки, чем на политические партии, которыми они стали позже. Как и многие сектанты, чешские возрожденцы пережили интенсивные периоды массового обращения. Как самопровозглашенные «пробужденцы» нации, они сначала должны были осознать собственную чешскость. Великий чешский историк Франтишек Палацкий обнаружил эту реальность однажды вечером в словацкой гостинице, когда хозяин дома попросил его помочь прочитать чешскую газету. Палацкий был родом из Моравии, но не знал этого языка, и испытанный им в тот момент позор повлиял на всю его дальнейшую карьеру. Другие приходили к осознанию национальной принадлежности более постепенно, благодаря личным контактам или прочтению великих, – хотя, к сожалению, поддельных – произведений средневековой чешской поэзии.
Как бы ни происходило обращение человека, его окончательный приход к собственной идентичности должен был быть отмечен каким-либо ритуалом. Как правило, «проснувшиеся» чехи объявляли о своем новом статусе, сменив свои имена на те, которые звучали более по-славянски: Барбары стали Боженами, а Бенедикты – Благославами.
Переименованные таким образом в славян, они выражали готовность сражаться за нацию по одной журнальной статье и оде за раз.
