Публикуя свое произведение «Сербские народные песни» за пределами родины, Караджич обратился к живой бардовской традиции, чьи импровизационные приемы позже будут изучены американскими учеными и прольют свет на понимание композиции таких древних шедевров, как «Илиада» и «Одиссея». Народы прибалтийских стран, также страдавшие от эпической лихорадки XIX века, не имели аналогов циклов героических сказок, на которые можно было бы опереться. Но они также не подражали чехам и не прибегали к созданию историй с чистого листа, создавая свои национальные эпосы из смеси истории, фантазии и мифов.
Вдохновленный книгой финских мифов «Калевала», впервые опубликованной в 1835 году, Фридрих Рейнхольд Крейцвальд собрал воедино эстонскую национальную поэму
Эстонцы проповедовали аналогичные прогрессивные ценности. Они особенно яростно настаивали на ненасилии, ключевом принципе национальной борьбы Эстонии против царской России. Несколько странная ценность для выражения в поэме, предположительно написанной в хаосе эпохи варварства. Основной сюжет поэмы Kalevipoeg повествует о кровожадном великане, который бродит по Балтийскому побережью, портя девушек и вызывая на дуэли других великанов. Собственный меч героя несет послание терпимости и необходимости справедливых законов, ограничивающих наиболее иррациональные порывы человечества. Затем случается недоразумение, и после проклятия кузнеца меч отрубает великану ноги. Принадлежность к нации выражается через общение на одном языке и видение одной мечты. Эпосы – поддельные или настоящие – удовлетворяли обе эти потребности. Некоторые националисты решили, что этого достаточно. В 1839 году один прибалтийский немецкий журналист посоветовал своим эстонским читателям: если они хотят сформировать нацию, все, что им нужно сделать, – это создать «эпос и историю», и победа будет за ними. Но правда заключалась в том, что нациям очень нужны герои.
В Восточной Европе XIX века национальными героями редко выступали государственные деятели. Чаще всего ими становились живые (или, предпочтительно, недавно умершие) писатели, которых публика возвела в ранг бардов, защитников языка. Барды создавали гениальные произведения и поднимали речь своих народов на доселе неведомые высоты. Они глубоко страдали – за свое искусство, а также за преданность родине.
Барды были больше, чем поэтами. Они были мучениками и святыми, на чьих плечах покоились все устремления племени. Они также несли в себе квинтэссенцию романтического мышления. В начале XIX века Перси Билли Шелли писал, что поэт «являет собой законодателя человечества». Большая часть Восточной Европы восприняла этот образ буквально. Предполагалось, что барды станут активистами, символами, выражающими мнение нации не только в своих произведениях, но и в своих поступках. Их жизненный путь часто имел значение, по крайней мере, такое же, а то и большее, чем их слова.
То же верно и для их стиля, для которого лорд Байрон, как поэт и человек действия, послужил главным источником вдохновения. Из всех национальных поэтов никто не подражал ему так близко, как польский Адам Мицкевич. Обычно одетый в модные полосатые брюки, рубашку с широким воротником и яркий шарф, поэт имел привычку сидеть на вершинах горных утесов, задумчиво вглядываясь в горизонт. Он также предпочитал, чтобы его изображали смотрящим вдаль на фотографиях, как будто он вот-вот получит от вселенной какое-то новое пророчество.
