Черногорец Петр II Петрович Негош достиг того же байронического эффекта, что и Мицкевич, но у него вышло гораздо естественнее. Будучи князем-епископом, он был одновременно светским правителем своей страны и ее высшим религиозным сановником. Высокий, худощавый и царственный, с великолепными черными усами и бородой – и вдобавок умирающий от туберкулеза, – Негош выглядел настоящим романтическим героем. Всякий раз, выезжая за границу, он менял свою епископскую мантию на рубашку и брюки черногорского вои на. Негош также был автором длинных стихотворных эпопей, в которых описывалась кровавая история войн Черногории с османами, а также устройство Вселенной. К сожалению, он был одним из очень немногих грамотных людей в своей стране. Практически вся черногорская литература вплоть до этого момента была написана предыдущими князьями-епископами, которые описывали события своих царствований. Тем не менее именно произведения Негоша вошли в фольклорную традицию и стали настолько популярными, что даже в наши дни в Черногории нередко можно встретить людей, которые, будучи в остальном неграмотными, умеют декламировать длинные отрывки из «Горного венка» Негоша наизусть.
Не все барды были сшиты из такой героической ткани. Карел Маша и Франс Пресерен, поэты, ответственные за национальный эпос Чехии и Словении, соответственно, были сделаны из гораздо более буржуазного материала. Пара юристов из маленького городка, оба всецело преданные распитию пива и внебрачным сексуальным связям, помимо занятий творчеством, боролись с неудачной карьерой. Эти два мужа отличались некоторой полнотой и довольно невзрачным видом; их редко стриженные волосы были единственным признаком зарождающейся богемы.
Напротив, Михай Эминеску из Румынии выглядел настоящим нонконформистом. Бедно одетый, коренастый, волосатый, пьющий кофе и курящий без остановки, он больше напоминал потрепанного репортера новостей, чем романтического кумира, которым он однажды стал. Он компенсировал свою внешность разнообразными страданиями. Игнорируемый на протяжении всей своей жизни и страдающий маниакально-депрессивным расстройством, поэт умер, никем не оплаканный, после многих лет ужасных страданий в сумасшедшем доме. Со временем пренебрежение, которым его одарили соотечественники-румыны, стало неотъемлемой частью его легенды.
Перекормленные, помешанные на сексе, взъерошенные, вечно прихорашивающиеся и совершенно безрассудные национальные барды были несовершенными вместилищами великих идей. Их судьба, равно как и удача, заключалась в страдании во имя нации. Страдание имело огромное значение. Как однажды написал словенский критик о своем национальном поэте Франсе Прешерене, для того чтобы стать героем словенской культуры, требовалась определенная «степень несчастья». Как и от мучеников древности, от них ожидали, что они прольют кровь и докажут справедливость своего дела.
Невезение было практически необходимым условием для обретения национальной святости. Трагическая смерть была обязательной, в идеале это должна была быть смерть, произошедшая в ходе восстановления утраченной государственности нации. Венгр Шандор Петефи, например, погиб в бою с русскими во время неудавшейся венгерской революции 1848 года. Правда, он участвовал в сражении только в качестве наблюдателя и погиб, спасаясь от врага. Но эти детали вряд ли имели значение: именно с этого момента надежно закрепилась легенда о Петефи как о трагическом пророке Венгрии. По словам одного критика, он был «единственным поэтом, который лично возглавил народную революцию». И эта репутация была, по крайней мере частично, заслуженна. Декламация Петефи собственных стихов со ступеней Национального музея Будапешта действительно помогла разжечь восстание.
По крайней мере, с точки зрения объема сочинений, болгарина Христо Ботева нельзя назвать большим поэтом: за свою короткую жизнь он написал не более двадцати стихов. Но он был великолепным трагическим бунтарем. Революция против османов, которую он планировал в 1876 году с несколькими десятками своих друзей-эмигрантов, ни к чему не привела; она закончилась его смертью и поимкой или казнью почти всех остальных участников. Позже Ботев был прославлен как квинтэссенция национального мученика (и, что более сомнительно, как ярый коммунист), он был увековечен в названиях горы, города, бесчисленных улиц, астероида и антарктического мыса.
