Однако к тому времени, когда в 1905 году строительство «феникса» было завершено, большинство чехов уже не довольствовались простым исполнением песенок о своих обидах. В последние десятилетия XIX века политика национализма в Австро-Венгерской империи неуклонно ужесточалась, поскольку неформальные стены между общинами поднимались все выше и выше. В то же время империя в целом либерализовала себя, отменив многие прежние ограничения на свободу слова и создав площадки для реального голосования и массовых движений. Чехам больше не нужно было молча читать хвалебные речи своим погибшим бардам. Им разрешили открыто чествовать их на улицах, как и словенцам, полякам, хорватам и всем остальным национальностям империи. Парадоксально, но это во многих отношениях привело к усилению напряженности. Некогда незначительные разногласия по поводу деталей языковой политики и регулирования образовательных систем теперь ощущались как вопросы жизни и смерти.
К 1900 году практически вся парламентская политика в Австро-Венгерской империи вращалась вокруг мелочей национального приоритета. В 1897 году принятие закона, который обязывал чиновников в Богемии изучать чешский язык, вызвало массовые беспорядки по всей Австрии, особенно среди студентов университетов, разъяренных таким оскорблением немецкого языка. Когда закон отменили, по чешскоязычным землям распространилась вторая волна беспорядков из Праги. Последующую кампанию чешских националистов направили на то, чтобы заставить новобранцев своей армии отвечать на перекличку на чешском – «зде», а не на немецком – «хиер». Императору Францу Иосифу это заявление показалось настолько наглым, что он пригрозил чехам военным положением. В 1906 году венгерский сейм прервали из-за столь же тривиального вопроса о цветах кистей на саблях офицеров венгерской армии: должны ли они быть имперского черно-желтого цвета или венгерского красно-зеленого?
Рассматриваемое по отдельности, каждое из этих противоречий казалось незначительным, но их совокупный эффект был по-настоящему зловещим. На некогда безмятежной поверхности старой монархии появилась паутина трещин. Под влиянием поражения в Первой мировой войне эти расколы оказались фатальными, но их невозможно было избежать. Если восточноевропейские националисты подходили к языковым вопросам с горячностью, которая казалась необычной или даже иррациональной их коллегам на Западе, то это только потому, что их преследовала серьезная угроза культурного вымирания.
Французам или англичанам трудно понять опасения исчезновения нации, но многим восточноевропейцам они казались ужасающей и вполне реальной возможностью. В конце XIX века в Российской империи в значительной степени запретили образование на польском и украинском языках. В Венгрии словацкий и румынский языки неуклонно уступали венгерскому, в то время как жителей Австрии неумолимо манила к себе сила немецкой экономической мощи.
Исторические прецеденты были столь же зловещими. Как хорошо знали чешские и словацкие «пробужденцы» начала XIX века, большая часть Восточной Германии когда-то была славянским центром, населенным племенами закоренелых языческих древопоклонников. Но кто сегодня помнит полабов, ободритов или вагрийцев, которые когда-то жили там? Столетия тевтонской экспансии вынудили большинство из них ассимилироваться. Единственными следами, которые они оставили после себя, были несколько разрозненных географических названий и последние выжившие носители вендского языка, численность которых к концу XVIII века сократилась до горстки.
