Балтийские языки тоже понесли ужасные потери со времен Средневековья. Куршский, судовский, селонский и семигальский языки исчезли с берегов Балтики, их носители были убиты, обращены в христианство и в конечном счете превратились в немецкоговорящих в результате длительного нашествия тевтонских рыцарей в XIII и XIV веках. Древнепрусский (прибалтийский, а не немецкий язык – название «Пруссия» – это еще одно сокровище, которое крестоносцы отобрали у язычников) просуществовал немного дольше: последние его носители умерли от бубонной чумы где-то около 1710 года. Но они продержались достаточно долго, чтобы появилась мелкошрифтовая литература, почти полностью религиозная по своей сути. Светское содержание древнепрусской письменности, напротив, по-видимому ограничивается одним рифмованным двустишием. Нацарапанный на полях латинского философского трактата, хранящегося в Базельском университете, он был обнаружен в 1974 году американским аспирантом. Двустишие гласит: «Твое здоровье, сэр! Ты, должно быть, хороший друг если хочешь выпить, но отказываешься платить». Судя по всему, строки начертал в Праге около 1369 года прусский студент, расстроенный скупостью своих собутыльников.
Сторонники национального возрождения жили в страхе, что их языки могут присоединиться к старопрусскому на лингвистическом кладбище. Отсюда срочность их работы. Но раз работа по пробуждению началась, где она должна закончиться? Угнетение обычно было лишь вопросом масштаба. Если империи считались тюремщиками наций, то сами национальные государства служили тюрьмами для малых народов. Каждое из них ждало собственного защитника, который гарантировал бы им место под солнцем.
Андра Лысогорский стал одним из последних национальных пробужденцев Восточной Европы. Его путь может также считаться одним из самых донкихотских. Он родился в 1905 году в Моравской Силезии, пограничном регионе недалеко от того места, где сегодня сходятся Чешская Республика, Польша и Словакия. Псевдоним «Лысогорский» Эрвин Го й взял в честь силезского бандита XVII века и горы, которая служила базой его банде. Город Фридек, где он родился, был хорошо известен как место паломничества. Люди говорили там на множестве языков: немецком, словацком, польском, моравском и чешском. Они также говорили на собственном языке, вобравшем в себя словарный запас и особенности от всех них. Лысогорский назвал этот язык, который не записывался и не преподавался в школах, лачианским и решил стать воспевающим его поэтом.
Начиная с 1930-х годов Фридек уже стал частью независимой Чехословакии. Лысогорский разработал систему письма для лачианского языка, которая позаимствовала черты как из польского, так и из чешского языков. Это привело чехов в ярость, они обвинили его в попытке подорвать национальное единство. Поляки тем временем едва ли обратили на его труды внимание. Тем не менее Лысогорский упорствовал, публикуя стихи и прозу на языке, который никто никогда раньше не читал. Несколько учеников откликнулись на его призыв и основали литературное общество, но начало Второй мировой войны положило конец их экспериментам.
Лысогорский провел большую часть военных лет в Советском Союзе. Там он продолжал писать на лачианском, хотя чехословацкие коммунисты в изгнании требовали, чтобы он прекратил, поскольку, как и чехи-капиталисты, они боялись, что лачианский вобьет клин в объединенную Чехословакию. В 1944 году, доведенный до отчаяния их кознями, Лысогорский написал лично Сталину и пожаловался на свои проблемы. Этот шаг имел неприятные последствия: вскоре ему стало еще труднее публиковать свои работы. В последующие годы У. Х. Оден отстаивал свои стихи, а Марина Цветаева и Борис Пастернак переводили их на русский язык. Тем не менее у Лысогорского было мало возможностей общаться на созданном им языке дома.
К тому времени эти разочарования не могли стать большой неожиданностью. Лысогорский всегда шел в ногу со временем. Он начал свою работу по пробуждению слишком поздно, спустя много времени после того, как мода на лингвистическое возрождение прошла. Не так много людей в его родной Силезии читали или интересовались тем, что он пишет по-лачиански. Немногие могли даже бегло читать на нем, потому что, хотя Лысогорский и любил утверждать, что по всей Польше и Чехословакии около двух миллионов человек говорят по-лачиански, конкретный язык, на котором он писал, соответствовал речи лишь крошечной области, ограниченной долиной реки Остравице.
