– Прекрати! – завопила та.
Она раскраснелась, веснушки зажглись – как фонарики. Кевин понял, что Филиппин не шутит. Впрочем, эта девушка никогда не шутила. Он не стал настаивать.
– Никогда больше не делай так, – произнесла она отрывистым голосом. – Просто я…
«Стерва?» – пронеслось в голове у Кевина.
– Я страдаю офиофобией.
– Чего?
– Я боюсь змей, червей, всех этих скользких ползающих тварей. Это называется офиофобия.
– Это можно преодолеть. Просто нужно дать себе время.
– Нет, нет и нет! С этим ничего нельзя поделать. Это в генах. Видимо, унаследовано от охотников-собирателей. Я читала в интернете.
Кевин скептически выслушал ее возражения. По мере того как они не спеша удалялись от линии, Филиппин успокаивалась и вновь становилась собой.
– Треть человечества страдает офиофобией, – продолжала она убежденным тоном. – Поэтому домашнее вермикомпостирование никогда не приживется. То же самое относительно предприятий. Мы никогда не продадим эти твои червятники.
– Но ведь это был бы самый простой вариант. Изготавливать линии и устанавливать их у заказчика.
– Люди не хотят видеть, не хотят знать. Все исследования, которые я поручала провести, это подтверждают. Мы должны сами заниматься этим грязным делом.
Кевин понял, что разговор принимает другой оборот. Филиппин не просто так все это сказала. Он быстро прикинул в уме. Франция производит двадцать миллионов тонн органических отходов в год, семь миллионов из которых уже перерабатываются традиционным компостированием, а еще несколько миллионов – с помощью метанизации. Линия длиной двадцать метров может перерабатывать около ста тонн в год, и если предположить, что вермикомпостированию под силу охватить примерно половину оставшегося рынка, то нам потребуется…
– Пять миллионов делим на сто…
– Я уже подсчитала, – перебила его Филиппин. – Нам понадобится пятьдесят тысяч линий.
– Это нереально.
– Все, что нужно сделать, – это сложить их в штабели по пять штук.
– Бред!
Продолжая разговаривать, они покинули завод и направились к понтону.
– Скажи мне только, возможно ли это технически?
– Возможно, но…
– Одна линия занимает максимум сто квадратных метров. Получается, пятьдесят тысяч линий уместились бы на ста гектарах. Сравнительно небольшая территория. На которой будет перерабатываться четверть органических отходов страны!
– По-моему, это нереально.
– Но почему?
– Одна только логистика…
– Это детали.
Они неподвижно стояли лицом друг к другу у берега Сены. Судя по шуму волн, мимо только что прошла баржа. Пристально глядя на Кевина, Филиппин взяла его за руки.
– Кевин, мы можем это сделать. Мы это сделаем. А когда мы сделаем это во Франции…
Тут он сообразил, чем Филиппин была так поглощена в последнее время. Она не просто занималась административной стороной вопроса и разрабатывала бизнес-стратегию. Она собиралась создать империю. Мировую империю дождевых червей.
– Для человека, страдающего опиофобией, – улыбнулся он, – ты…
– Офиофобией, – очень серьезно поправила она.
Кевин перевел взгляд на реку и увидел баржу – черно-желтую, с двумя якорями, похожими на острые клыки. Ватерлиния находилась высоко над водой: признак того, что баржа шла пустой. Кевин на мгновение задумался, наблюдая за ее движением. Линии вермизавода не выделяют тепла и работают автономно. Как инженер, он не имел причин возражать против их широкого применения. Он уже представлял себе, как конвейерная лента будет змеиться между ними, обеспечивая непрерывную подачу продукта в рафинировочный цех. И все же Кевин чувствовал себя неуютно, попав в ловушку чужих амбиций.
– Разумеется, – сказала Филиппин, снова заглядывая ему в глаза, – мы стартуем в более скромных масштабах. А дальше посмотрим.
– Да, посмотрим, – пробормотал он, чтобы успокоить себя.
В глубине души Кевин знал, что все предрешено. Филиппин, должно быть, уже подготовила красивую презентацию, показывающую их стартап, растущий с экспоненциальной скоростью.
– В любом случае, чтобы продавать, нужна история. Я протестирую ее с несколькими потенциальными инвесторами. Эксперименты с этими мерзкими червями поручаю тебе. Остальное можешь доверить мне.
Кевин наблюдал за волной, создаваемой баржей. Как всегда – по инерции и из любопытства – он позволил увлечь себя.
– Ладно.
У Кевина вошло в привычку рассказывать о своих делах хозяину кебабной, марокканцу, которого прозвали Барбером за то, как виртуозно тот строгал баранину – словно парикмахер, создающий градуировку. Когда Барбер был в ударе, он выреза́л из мяса фигурки: треугольники, мотоциклы и даже лица. Он пытался изобразить и Кевина, но вынужден был признать, что его истекающий кровью набросок не соответствует столь правильным и гармоничным чертам лица клиента. Барбер называл Кевина «шефом»: это был его способ выразить симпатию в адрес молодого человека, который выгодно отличался от беспокойного населения Мант-ла-Жоли.
