«Русские страшно работали, мы нашли здесь 9 батарей, на 54 пушки, построенных с большим искусством и трудами, из крепко переплетенных фашин, толстотою футов в 25[282], и в промежутках наполненных землею; батареи эти большею частью были окопаны ямами, соединены крытыми путями и защищены сзади кустарниками».
Анализируя приход союзников в Петропавловск в 1855 году, стоит отметить, что ни военного, ни политического смысла для союзников он не имел.
«…Никакого военного значения это происшествие в 1855 г. уже не имело, конечно, и прошло как в России, так и в Европе совершенно незамеченным», – резюмировал в своем труде академик Тарле.
<p>Уход в неизвестность</p>Переход русских кораблей в Татарский пролив, отделяющий Сахалин от материка, протекал тяжело. Мешали постоянные бури со снежными зарядами, туманы, малоизученные глубины, а также постоянное опасение наткнуться на превосходящие силы союзной эскадры.
«В дополнение к инструкции приказано было при встрече с иностранными судами распускать слух, что часть эскадры нашей идет для крейсерства к острову Ява в Батавию[283], а другая часть в Анадырь, куда уже доставлено все продовольствие через Сибирь и также до 5 т[ысяч]. человек казаков, расположенных в Камчатке», – докладывал Завойко.
Что же касается самой Петропавловской флотилии, то ее корабли раскидало штормом, и никто толком не знал, чьи мачты видны сейчас на горизонте – свои или неприятельские. Состояние людей очень хорошо передают воспоминания Карла фон Дитмар, шедшего, как мы помним, на «Двине»:
«От 16 до 20 апреля были дурные дни нашего плавания.
Бури, сопровождаемые сильнейшим снегом и градом, со всех сторон не только помешали нам держаться нашего настоящего курса, но и отнесли нас далеко назад, в Охотское море. Тяжело нагруженное судно летало, как волан, с одной волны, высокой, как башня, на другую. Все паруса, даже наиболее необходимые для управления кораблем, были совсем убраны или сильно зарифлены. Морская болезнь собрала обильную жатву с бедных женщин и детей, заточенных в тесном трюме. Варить нельзя было совсем, и нечистота превзошла все представления о ней. К этому прибавилось еще и то, что забили тревогу. Из тумана внезапно вынырнул большой трехмачтовый корабль, который шел у нас в кильватере и, казалось, преследовал нас. Наш молодой капитан[284], заподозрив неприятеля, уже велел готовиться к битве, как вдруг сигнал разъяснил все дело в благоприятном смысле. Это был наш корвет “Оливуца”, потерявший во время бури фрегат, с которым он должен был вместе держаться, и принявший “Двину” за “Аврору” [285]. Лишь к вечеру 20-го успокоилась буря, и мы могли, сопутствуемые благоприятным ветром, снова направиться к Лаперузову проливу».
Французский морской пехотинец в форме для боя
25 апреля «Двина» остановилась в восьми милях от залива де-Кастри. Ближе к вечеру якорь неподалеку бросил и транспорт «Иртыш». Первого мая подошел корвет «Оливуца» под флагом Завойко, а четвертого мая отряд пополнился сразу тремя кораблями: «Авророй»[286], палубным ботом № 1 и транспортом «Байкал».
