Мы разглядели большой английский баркас, который при высадке был набит людьми, а сейчас отвалил от берега, имея только 8 гребцов. На другой шлюпке матросы, скрестив весла, выкинули русский флаг, давая понять, что они сдаются, но нам не удалось забрать их. Хотя поражение противника было полное и бегство паническое, но наше удивление вызывало то хладнокровие, с которым производилась уборка раненых и убитых. Двое, например, подберут упавшего и сами падают в свою очередь, а на их место тотчас же являются новые», – вспоминал О’Рурк.
Его дополняет французский офицер:
«Отступали в порядке, сколько позволяла местность. Русские, не занимая гребня горы, в некотором расстоянии выжидали нашего отступления, они направили все выстрелы на шлюпки, где было множество народу, огонь мог бы быть убийствен, шлюпки не защищались пушками с кораблей, кроме одного Obligado, который, воспользовавшись изредка задувавшим ветерком, стал в трех кабельтовых[208] от берега. Лейтенант корабля, г. Бурассе, командовал гребными судами. Уже несколько времени больной, он не хотел уступить поста, который позволял ему участвовать в действии. Смерть там нашла его. Между тем начали садиться на суда. Чтобы при этом не прижали отступавших к берегу, чтоб дать время собраться раненым и заблудившимся, высадили еще отряд позади береговой батареи. Мало-помалу уменьшалось число матросов, выходивших поодиночке из лесу, то из оврагов утеса. Вскоре все отсталые соединились. Необходимо было оставить позицию, где с каждой минутой бесполезно увеличивалась наша потеря, и в десять часов последним шлюпкам приказано возвратиться на корабли».
«Имея всего третью часть команды (две партии были в десанте), Obligado, пользуясь легким ветерком, маневрировал восхитительно; огонь его уменьшил на многое потерю союзников при отступлении, в действительности искусства его комендоров представляет лучшее доказательство грот-мачта “Авроры”»[209], – соглашается на этот раз с французом Николай Фесун.
Все закончилось к половине двенадцатого дня, хотя сигнал отбоя был дан только около часа дня.
«В половине двенадцатого перестрелка замолкла, неприятельские суда отошли к Тарьинской губе, в городе ударили отбой, и мы все, спустясь с горы, собрались у порохового погреба. Составилось огромное каре, в средину его вошел священник, и началось благодарственное молебствие, потом посыпались рассказы и расспросы. Все радовались победе, приветствовали друг друга, везде говорили об отдельных подвигах; порой слышался даже и смех, но выражение большей части лиц было грустное!» – резюмировал Фесун.
