Гвардии Камчатка полностью

«Главнокомандующий только и думает сбежать как можно скорее, хотя русские еще опасаются еще одной попытки штурма».

Французскому командующему[234] на пути от Петропавловска 26 августа судьба подарила, кроме бота с кирпичами, еще два трофея – шхуну Камчатской флотилии «Анадырь»[235] (в некоторых документах союзников она именуется даже «губернаторской яхтой») и шедший из Ситхи одноименный десятипушечный транспорт Российско-Американской компании под командованием финляндского уроженца Ларса Крогиуса, на борту которого был груз пушнины, около четырех тонн пороха и различное оружие. Отметим, что транспорт был захвачен только после многочасовой погони фрегатом President, считавшимся отличным ходоком.

На борту «Анадыря» было три офицера и 27 матросов, на борту «Ситхи» – «артиллерийский полковник» и около 35 человек экипажа.

«Анадырь» был сожжен 27 августа пароходом Virago (перед этим экипаж успел утопить почту и секретные депеши), а «Ситху» взяли в плен и увели с эскадрой; в дальнейшем транспорт оказался во Франции.

Если верить официальному сообщению французского правительства об итогах нападения на Петропавловск, на «Ситхе» был взят в плен русский офицер с таинственной должностью «второй губернатор Камчатки». Впрочем, в том же документе говорится, что русский порт «французский и английский флаги не преминули атаковать с силами, действительно несравненно меньшими».

В тот же день, 27 августа, в «10 часов маленький собор Петропавловска наполнился солдатами и офицерами. Духовенство отпело благодарственный молебен. Да! Один Бог и никто более», – писал в дневнике гардемарин Гавриил Токарев.

10 сентября в Петропавловске умер смертельно раненный лейтенант князь Александр Максутов, перенесший 24 августа тяжелейшую операцию по ампутации руки. 13 сентября князь был похоронен. Его провожал выстрел с «Авроры», выстрел из орудия, у которого он был ранен, а затем – еще два выстрела батареи № 3. Затем последовали три ружейных залпа.

«Пал он героем и особенно присутствие показал, когда ему пилили кость раздробленной руки. Ни звука не издал он, только сжимал губы и перекусил сигару, которую держал в зубах. Как только появлялся кто-нибудь с фрегата, он непременно говорил: “Молодцы наши авроровцы!”» – писал его сослуживец О’Рурк.

А вот рассказ другого очевидца:

«Когда он перенес операцию, то, перекрестившись, сказал: “Слава богу, у меня правая рука цела, я смогу креститься, могу еще и писать, и быть полезным”».

А гардемарин Токарев отмечает своеобразную реакцию на участь князя со стороны его родного брата, князя Дмитрия Максутова:

«Когда сказали князю Д.П. Максутову, что брат его ранен, что у него оторвана левая рука, но операция удалась и ему лучше, он прехладнокровно улыбнулся и, покручивая ус, сказал: “О! Это мелочь”».

Кстати, Токарев предполагал, что рана Александра Максутова была усугублена сыростью помещения, куда он был перенесен:

«Вскоре после переноса Мровинского и князя Максутова пошли дожди, а так как дом был совершенно новый, то сырость проникла в него. Раненые наши простудились. Около пяти дней князь мучился горячкой, и наконец 10 сентября смерть прекратила его страшные страдания. С оторванной рукой он едва мог шевелиться, лежа на спине, разбитой при падении в ров, вырытый за батареею, и к этому всему – горячка. Это было свыше сил его, и в то время, когда как при мне в аптеке готовили мускусные порошки, прибежали сказать, что князь уже скончался».