Полковник Гораций Сьюэлл командовал полком и вел его по дороге, с ним шли адъютант Галлахер и я. На дороге не было никого, кто мог бы нас встретить, не говоря уже о том, чтобы вести, и когда мы проходили мимо нескольких мертвых немцев, у меня появилось зловещее чувство, что мы зашли слишком далеко, поскольку я знал, что немцы не прорвали нашу линию. Внезапно тишину расколол крик "Хальт" на явном немецком языке, и в тот же миг по нам открыли огонь. Услышав первый крик, я мгновенно остановился, надеясь обнаружить немца, но в следующую секунду обнаружил себя распростертым на земле с поврежденной рукой. Я схватился за нее, но она казалась сплошным месивом. Я не слышал и не видел ни Сьюэлла, ни Галлахера, но мог различить очертания каких-то немцев на небольшом расстоянии. Я поднялся на ноги, и хотя они продолжали стрелять по мне, но больше в меня не попали. По дороге я снял шерстяной шарф с мертвого немца, так как ночь была холодной, и теперь я обмотал этот шарф вокруг запястья, зажав концы между зубами, и начал идти назад. Боль прекратилась, и на смену ей пришло онемение. Галлахер отбежал на небольшое расстояние и, увидев чью-то тень, принял меня за наступающего немца, поэтому поднял винтовку и выстрелил в меня. Затем он побежал дальше и сообщил полку, что немцы идут по дороге. К этому времени я начал чувствовать себя очень слабым, позвал, и, к счастью, мой голос узнали. За мной вышли несколько человек и отвели на перевязочный пункт.
Моя рука представляла собой жуткое зрелище: два пальца висели на кусочке кожи, вся ладонь была прострелена, а также большая часть запястья. В первый раз и, конечно, в последний я носил наручные часы, и они разлетелись на остатки запястья. Я попросил доктора отнять мне пальцы, он отказался, и я отнял их сам, не чувствуя при этом абсолютно никакой боли.
Меня направили в госпиталь в Хазебруке, который, насколько я помню, был буквально забит пациентами. В нем был жалкий неадекватный и измученный персонал, неспособный справиться с такой непреодолимой ситуацией. За мной ухаживал другой пациент, офицер 3-й драгунской гвардии, имени которого я не знал до тех пор, пока три года спустя не узнал его на церемонии перемирия в Брюсселе. Я узнал, что это бригадный генерал Альфред Берт, и был так рад возможности наконец поблагодарить его за все, что он для меня сделал, и завязать дружбу, которая продолжалась до самой его недавней смерти.
Из Хазебрука меня отвезли в Булонь и передали под опеку сэра Джорджа Макинса, который ухаживал за мной в Южной Африке. Он опасался, что рука может загореться в любую минуту, и посоветовал сразу же отправить меня обратно в Англию. Через несколько дней я снова оказался в доме № 17 по Парк-Лейн, причем на долгий, долгий сеанс.
Я была слишком больна и измучена болью, чтобы знать или заботиться о том, жить мне или умереть, и целую неделю, как сказала мне потом моя сиделка, она не надеялась застать меня в живых утром.
Полк понес большие потери, и я узнал, что в ту же ночь, когда я был ранен, Гарольд Гибб ослеп. До войны он был в священном сане, а после ослепления вернулся к обычной жизни, не обращая внимания на свой недуг.
Остаток 1915 года жизнь пролетела незаметно. Я перенес бесчисленное количество операций, и каждый раз мне отрубали еще один кусок руки, пока сам вид этого не вызывал у меня такую тошноту, что единственной мыслью было отрезать ее. Хирурги думали иначе, верили в чудеса и пытались спасти ужасные останки.
Пока я лежал, я узнал, что мой отец умер в Каире. Я видел его в декабре, когда возвращался из Сомалиленда, и уже тогда понял, что его мозг начал отказывать и что конец не за горами. Хотя я был готов к его смерти, это не ослабило удара, ведь он был моей единственной настоящей связью в мире, единственной надежной опорой, а также самым добрым и щедрым из отцов. Моя мачеха осталась бороться с унылыми атрибутами смерти, а также с завершением финансовых дел моего отца. В Египте наступил спад, и мачехе потребовалась вся ее ясная голова, чтобы навести хоть какой-то порядок в том хаосе, который остался.
К декабрю 1915 года мое терпение иссякло. Рука не подавала признаков заживления, я больше не мог терпеть и настаивал на том, чтобы ее оторвали. Поскольку я терпеть не могу анестезию и очень плохо переношу ее, хирург сказал, что ампутирует руку просто с помощью газа. Все это развлечение было не хуже, чем вырывание зуба, и через час после этого я сидел и ел, когда дверь открылась и в комнату вошел Том Бриджес.
Том сказал, что на следующий день уезжает командовать 19-й дивизией, и предложил мне работу в ней. Это предложение произвело волшебный эффект: мое здоровье улучшилось в разы, и уже через три недели я был выписан из госпиталя и намеревался вернуться во Францию.