Но человек не только подчинялся эпохе, был ее порождением. Он и сопротивлялся, старался остаться человеком в бесчеловечную эпоху.
Вот, скажем, поэт и деятель Алексей Александрович Сурков.
Когда появилось за рубежом издание Булата Окуджавы, от него в Союзе писателей потребовали, чтобы он отмежевался. Булат после долгого сопротивления написал и напечатал в «Литературной газете» вполне достойно. Такое «недоотмежеванье» взбесило мракобесов. Помню выступление Суркова, который напал на Окуджаву.
Виктор и Зинаида Николаевна Некрасовы, Ася Берзер, 1976. Архив семьи Паперных
Ну и что же теперь, поставить на Суркове крест? Но когда был арестован венгерский поэт Антал Гидаш, его жена Агнеса Кун обратилась за помощью к писателям. Я хорошо помню это времечко. Предвоенные годы. ИФЛИ. С Агнесой у меня были дружеские отношения. На собраниях студенты один за другим отрекались от своих арестованных родителей. Но потом слово дали Агнесе. Это было как видение. Она защищала своего мужа. На вопрос: «Так что же, наши органы неправильно арестовали вашего мужа?» – она воскликнула: «Конечно!»
И вот Агнеса рассказала мне, что когда она ходила за помощью «по писателям», А. А. Сурков написал: «Ручаюсь за Гидаша своим партийным билетом». Тем, кто не жил тогда, трудно представить, какой это был бесстрашный поступок и скольким рисковал Сурков.
Вот опять меня отнесло от сюжета. А тема – расставание с «Литгазетой». Годы шли, я трудился в редакции, и уже не отдельные кошки, а, кажется, целое стадо скребло мою душу. Я все больше чувствовал, что газетчиком не стану никогда.
Приходил на работу с твердым намерением заняться такой-то статьей. И сразу же со всех сторон наваливались звонки, авторы, вызовы к многоэтажному начальству, и я, вместо того чтобы заниматься намеченным делом, разрывался на части. И кошки уже не скребли, а визжали.
Как о блаженном сне, вспоминал о том времени, когда я, аспирант университета, сидел в Отделе рукописей «Ленинки», писал кандидатскую диссертацию, то и дело советовался с замечательной исследовательницей Чехова Елизаветой Николаевной Коншиной, и никто меня никуда не тащил, не вызывал, не торопил и не понукал. И сам я никаких «мин» никуда не пулял.
Наконец я решил уйти из газеты, с грустью сознавая, что это надо было сделать раньше. Пошел в Институт мировой литературы Академии наук – где работаю и сейчас. Сначала участвовал в издании 13-томноrо Маяковского, а потом занялся главным делом – 30-томным Чеховым (18 томов сочинений и 12 томов писем).
Много лет высокие инстанции не давали бумаги на издание полного собрания сочинений и писем Чехова, мотивируя так: бумага и не будет на Чехова дана до тех пор, пока не издадут собрания сочинений советских писателей – Героев Социалистического Труда.
Чехов, действительно, не был Героем Социалистического Труда, и поэтому ему пришлось дожидаться лет десять.
Помню первое задание, которое я получил в Институте: составить инструкцию по изданию Маяковского. Привыкший к газетным темпам, я спросил: «К завтрашнему дню, к утру?» На меня посмотрели как-то странно:
– Да нет же, думаем, месяца два-три вам хватит.
Я понял, что вошел в мир иных измерений и традиций.
Зиновий Паперный
Дружеский шарж Игоря Макарова, 1980
Архив З. Паперного
Экслибрис Зиновия Паперного, сделанный по его эскизу художницей Татьяной Чудотворцевой
