Об этом свидетельствует телеграмма, которую советский премьер-министр Булганин направил президенту Эйзенхауэру 5 ноября 1956 года и в которой настаивал на совместных военных действиях сверхдержав для разрешения ближневосточного кризиса, одновременно отвечая на послание американского президента от предыдущего дня, в котором вопрос о советской интервенции в Венгрии рассматривался как исключительно внутреннее дело двух заинтересованных государств. Два дня спустя советский премьер-министр телеграммой поздравил Эйзенхауэра с переизбранием. Это не только было беспрецедентным событием в холодной войне, но и имело дополнительное значение, поскольку во время президентской кампании советская пропаганда "поддерживала" оппонента Эйзенхауэра от демократов, Адлая Стивенсона. Чтобы подчеркнуть свою заинтересованность в продолжении процесса разрядки, советские лидеры 17 ноября направили американскому правительству предложение, в котором предлагалось существенно сократить нынешние и будущие уровни вооружений. По ряду вопросов советская позиция казалась более гибкой, чем когда-либо. Естественно, эти своевременные политические шаги были призваны смягчить международное осуждение советской интервенции в Венгрии, однако было бы ошибкой счесть их простой пропагандой; на самом деле Советский Союз уже готовился к новому типу сотрудничества между сверхдержавами.
Однако условия этого сотрудничества были существенно подорваны дебатами по венгерскому вопросу в Генеральной Ассамблее ООН, где ведущие игроки, прежде всего США, были вынуждены осудить советскую интервенцию в Венгрии. Советские руководители, которых в сталинскую эпоху никогда не волновало международное общественное мнение, теперь находили весьма неудобным, что "миролюбивый Советский Союз" на протяжении месяцев и лет постоянно осуждался в ООН как агрессор. И опять же, это не раздражало Советский Союз с точки зрения его отношений с западным миром; его беспокоило, что сохранение венгерского вопроса в повестке дня неблагоприятно скажется на его до сих пор многообещающих отношениях с развивающимися странами. Однако в борьбе за влияние на третий мир Суэцкий кризис имел гораздо большее значение, чем Венгерская революция. Следовательно, Советы выиграли этот конкурс популярности, по крайней мере, в краткосрочной перспективе. Ожидания Запада, что жестокое подавление революции убедит развивающиеся страны в реальной природе советской власти, не оправдались. Напротив, советское влияние в африканских и азиатских странах достигло своего пика в 1960-е годы.
То, что произошло с Имре Надьем и его сторонниками после 4 ноября 1956 года, несомненно, нанесло ущерб советско-югославским отношениям. Югославское руководство решило сотрудничать с устранением этой группы с венгерской политической арены только для того, чтобы ускорить укрепление коммунистического режима, оказавшегося под угрозой. Тем не менее Тито рассматривал политическое убежище, которое он предоставил Имре Надь и его коллегам в югославском посольстве в Будапеште, как временное решение, чтобы убрать их с дороги. Он надеялся, что, как только порядок будет восстановлен и все вернется на круги своя, их снова примут и позволят участвовать в венгерской политике. Это желание объяснялось тем, что если Имре Надь вернется к руководству, то национал-коммунистическая, дружественная Тито политика, которую Надь проводил до октября 1956 года, будет в какой-то степени интегрирована в новую политическую систему.
Однако компромисс Кадара и Надь, который югославы считали историческим императивом, не мог быть реализован в тех обстоятельствах, а это означало, что предоставление убежища вскоре поставило Белград на политическое минное поле. Совместные махинации венгерского и советского руководства - депортация Надь и его коллег в Румынию сразу после их добровольного выхода из посольства в конце ноября 1956 года, несмотря на письменные гарантии Тито, - создали для Югославии опасную ситуацию в глазах международного общественного мнения. Югославы не могли не отреагировать на похищение Имре Надь и его сторонников. Вскоре между Белградом и Москвой, а также между Белградом и Будапештом последовал шквал дипломатических нот с резкими формулировками. В итоге обе стороны были неизбежно вынуждены встать на путь, который привел ко второму ухудшению советско-югославских отношений. Дело Имре Надь, однако, нельзя назвать более чем катализатором этого процесса, поскольку ухудшение отношений было в первую очередь следствием того, что к началу 1958 года Советы осознали, что Югославия никогда не вернется в советский блок, и, что еще хуже с точки зрения Москвы, того, что Белград начал требовать все более и более активной роли среди неприсоединившихся государств.
