В отличие от этого, в отношении оценки внешней политики такого сравнительного консенсуса среди исследователей не существует. На мой взгляд, категории внешней политики, независимой внешней политики и суверенитета, а также понятие национального интереса могут быть оценены только в рамках данного режима, а не применительно к традиции и состоянию демократического государства. Принимая во внимание это утверждение, не составит труда доказать, что страны советского блока не могли проводить независимую внешнюю политику, и, следовательно, было бы пустой тратой энергии предлагать академическое подтверждение этого. Следовательно, вопрос следует сформулировать так: принимая отсутствие свободы и независимости как данность и учитывая очевидную советскую зависимость и детерминированность, какие варианты использования имеющегося внешнеполитического пространства для маневра были у соответствующих лидеров, и в какой степени они хотели или могли преследовать национальные интересы в рамках данных ограничений? Вероятно, еще важнее установить, в какой степени каждая страна в отдельности и совместно могла влиять и формировать отношение сменявших друг друга советских руководителей к международной политике и особенно к отношениям между Востоком и Западом. Для того чтобы дать достоверные ответы на эти вопросы, необходимо провести более тщательные исследования во всех странах бывшего советского блока, поскольку результаты такого рода исследований появляются только сейчас в виде академических публикаций. Хотя сравнительные исследования имели бы больший вес в оценке деятельности отдельных стран в области истории внешней политики, они все еще находятся в зачаточном состоянии. Как следствие, в общественном мнении и даже в научных подходах преобладают стереотипы. Когда говорят о международных отношениях советского блока, всем на ум приходит девиантное внешнеполитическое поведение Румынии. Оно действительно было впечатляющим, и отсюда следовал логический вывод, что такое поведение было единственным или, по крайней мере, наиболее эффективным методом реализации собственных интересов внутри блока. Однако, принимая во внимание результаты международных исследований, все более вероятным кажется, что это был лишь один из вариантов. Более того, если отбросить выражение девиантности как ценности как таковой, то преимущества, полученные румынским обществом благодаря такой "независимой" внешней политике, весьма сомнительны. Напротив, сложная, но во многом неоспоримо позитивная роль Румынии в Варшавском договоре, Комеконе и выработке общей политики, особенно в 1970-е и 1980-е годы, только начинает проясняться.
Поэтому я уверен, что исследование других квазимоделей, таких как восточногерманская, польская, венгерская или даже болгарская, может дать не менее поразительный результат. Специфическая роль ГДР подвергается тщательному исследованию на Западе и дает основания для повышения значимости политики ГДР в плане ее решающего влияния на повседневную советскую политику. Иными словами, ряд событий, которые ранее трактовались как инициированные советским руководством, на самом деле были спровоцированы руководством ГДР; в частности, доказанным фактом является решающая роль восточногерманского руководства в ходе Берлинского кризиса. Таким образом, сегодня можно с уверенностью утверждать, что способность руководства ГДР отстаивать свои собственные интересы была в целом гораздо более эффективной, чем у румынских лидеров.
