гей-тусовкой, хотя это нигде не указывалось и не бросалось в глаза. И он совсем не удивился,
увидев там своего менеджера. Что Петя, мягко говоря, не совсем натурал, видно было сразу.
Костровскому, по крайней мере, было видно.
Он не ушел немедленно после разборки, которую затеял Ромашка, когда Кирилл отверг
его идиотскую идею прощального отсоса в клубном туалете, и стоял, глядя с галереи, как его
менеджер, изгибаясь, плавно крутит задом и трётся о своего дружка. Алкогольная
раскованность не сделала Петьку пошлым и отвратительным, наоборот — то, что было
заметно наметанному внимательному взгляду Костровского, вдруг стало очевидным для всех
— сексуальность, пластика, чувство ритма. Это всё могло быть только врожденным, и оттого
казалось ещё более совершенным.
В тот момент он отчетливо понял, что собирается-таки сделать это — пойти на поводу у
своих желаний и натянуть эту сучку, подчинённый он там или нет, вопрос времени.
И когда тот повеселил его сначала откровениями в курилке, а потом пришёл, нарываясь
на приключения, извиняться, то оставалось только взять его, тёпленького.
К слову сказать, голый, тот приятно удивил — под белой кожей переливались тонкие
красивые мышцы, он был не тощим, а скорее тонкокостным . Красивым оказался Петька, что
уж. И в этом не разочаровал.
«Фомальгаут», да дружок этот, шпала белобрысая... Ну кто мог подумать, что Петька
окажется совсем невинным! Чёрт... Кирилл бы тогда не спешил, считая его доступным
шлюховатым развлечением, может присматривался бы ещё. Хотя он во всех смыслах
поспешил, во втором аспекте вообще как скотина себя повел. Но сдерживаться, не рвануть
его на себя сразу, было нереально.
Костровский со спокойной насмешкой относился к эфемерной мужской девственности,
само понятие — абсурдно и смешно. Но быть первым в чем либо, тем более в сексе, знать,
что до тебя это никому не позволялось, это грело абсолютное большинство мужиков, что уж
кривиться саркастически.
И то, какой он был... Ошалевший, возбужденный, податливый. Страстный... Это
заводило. Костровский снижением либидо и потенции не страдал, но со случайными
любовниками тоже никогда себя так не вёл — чтобы всё время хотелось драть и драть это
отзывчивое тело, даже когда и хотеться ничего уже не должно было. Он вообще такого
раньше ни к кому не испытывал.
И что уж греха таить, перед собой тем более, было приятно, когда его трясло вначале, и
явно не от удовольствия, а он все равно покорно отдавался, страдая. Кирилл знал — причина
в том, что это был он. Он не был для этого мальчика просто мужиком, он был для него всем
в этот момент. А дома у него, когда глаза в глаза, бесстыдно раздвинувший ноги, ничего не
соображающий... Чёрт.
Минет этот... Костровский сначала думал, что Малахов спьяну такой неловкий, потом
доходить начало... Но это был дико классный минет. Лучший в его жизни. Не в том смысле,
нет. Просто потому, что Петька. Милый наивный Петька, влюблённый по уши.
Он так смотрел. Долго, небось, зайти не решался. С готовностью получить пинка и с
надеждой. Ну и с любовью, конечно, куда б он её дел так быстро... И как потом дрогнул,
отшатнулся. У него было лицо человека, которого сбил грузовик. Грузовик внутри себя.
Скотина ты, Костровский.
И было ещё кое-что, не последнее, но настолько обособленное, что Кирилл предпочитал
сильно не задумываться. Податливость Петьки, похоже, практически не имела границ. Уже у
него дома, лаская пальцами Петькину дырку перед тем, как вставить, Кирилл несколько
увлекся и в какой-то момент чуть ли не всю кисть туда запихнул, мальчишка только
дернулся, испуганно оглянулся через плечо и тут же опустил голову, загнанно задышав в
явной попытке расслабиться, что удавалось ему совсем плохо. Кирилл сам убрал руку при
виде натянутого до предела слегка побелевшего края, Малахов был совсем не готов к такому
вторжению, но Костровский понял совершенно ясно, что он бы позволил в себя весь кулак
впихнуть и не только это. Вообще всё бы позволил, не каждый профессионал готов на секс
без оговорок. Да что там было много думать — уже то, как он безропотно позволил завалить
себя в офисе на столе, как покорно и старательно сосал и подставлялся, о многом говорило.
Разумеется, Кирилл понял всё правильно — это вовсе не безмозглое блядство делало
Петьку таким, это было всего лишь наивностью, влюбленностью и безграничным доверием
именно к нему — чужому, в общем-то, мужику, в которого Петьку угораздило влюбиться.
Дарованная
нежданно-непрошенно
власть
нашептывала
провести
пару-тройку
экспериментов. Благо Кирилл не был склонен к жестоким играм, и прекрасно понимал
основное — даже если он продавит Малахова, к примеру, на тройничок: чтобы Петька
отсасывал тому же Ромашке, пока Кирилл будет драть его сзади, то он согласится, но это
