осталась только боль, потому что это оказалось правдой — любовь стыда не ведает, и эта
боль с тех пор ворочалась внутри, разрастаясь, она была одновременно горячей и леденящей.
Невыносимо.
Губы вдруг задрожали, и он никак не мог прекратить это, это было как судорога, и когда
горячие слёзы подкатили к глазам, Петя разрыдался, садясь на колени.
Он плакал горько, жалко и некрасиво, вздрагивая всем телом и захлёбываясь, и слёзы
смешивались с водой, льющейся сверху...
Но облегчения почему-то не было, только тупая усталость, которую постепенно
сменило чувство неловкости, и ещё отвращения к себе. Он словно видел теперь себя со
стороны, и этот сторонний Петя смотрел с насмешкой, как бы презрительно кривясь:
«Блядь, что за цирк! Встань, тряпка, не смеши, а?» И всё на фоне выматывающей тоскливой
тяжести в груди. Шиза, не иначе. И он не помнил, когда в последний раз так ревел. Когда он
вообще плакал.
Петя попытался встать, но ноги затекли и не слушались. Это было уже слишком.
Выбравшись наконец из душа, полностью опустошенный, он едва добрёл до кровати,
как свалился и мгновенно заснул.
Утром был мрачен, но уже почти не страдал. Вчерашнее вспоминалось смутно,
милосердная память словно не давала всмотреться, сосредоточиться, всё время
соскальзывая. Вообще, в рассудительном утреннем свете, по-зимнему скудном, всё виделось
по-другому. Ну, поимели. Так и он удовольствие получил, не надо забывать. Ну, послали. Так
никто никому ничего не обещал. Словом, не из-за чего меняться в лице.
Тоже ещё, обманутая девственница.
С этими мыслями он двинул на работу. Но продержался ровно до тех пор, пока не
столкнулся в коридоре с Костровским. Тот был спокоен, без обычной насмешки, с вежливым
безразличием поздоровался и прошёл мимо, обдав своим запахом, от которого стало больно
в груди и засаднило в горле.
Пете стало очевидно, что он ни хера не выдержит. Ни сейчас, ни через месяц ему не
будет легче. Поэтому он отправился в отдел кадров, где написал заявление об увольнении по
собственному.
Кадровичка, холёная шестидесятилетняя тетка, жуткая стерва, питающая искреннюю
слабость к мужскому полу, участливо спросила:
— Вы хорошо подумали, Петр Константинович?
— Да, конечно, — ответил он так уверенно, что вопросы отпадали.
— Подпишите у начальника отдела, и можете отнести Леночке на подпись шефу.
Петя не стал выяснять, почему он должен куда-то идти и что-то нести и подписывать.
Он просто протянул заявление секретарше генерального, и она, на секунду оторвавшись от
клавиатуры, на которой выбивала дробь сухими щелчками, мельком глянула и отдала бумагу
Пете:
— Нет подписи Костровского.
— Лен, подпиши у него сама, — устало сказал Малахов. Блядь, даже не уволишься
спокойно. Лена кинула короткий и острый взгляд из-под пушистых и густых ресниц на
Петино осунувшееся лицо, и спросила утвердительно:
— Достал?
— Достал, — согласился Петя.— Пока, Лен.
У себя в кабинете он привёл в порядок файлы и документы, благо это было нетрудно,
учитывая, сколько времени он уделял работе в последнее время. Вытряхнул из ящиков стола
ненужные бумаги, их было немного, сложил в пакет, кинул туда же свою кружку,
попрощался с тётками, покинул офисное здание, и выбросив пакет в урну при входе,
поплёлся к метро.
Глава 8
Кирилл сидел в кабинете, глядя на лежащее перед ним на столе заявление Малахова и
пытался решить, что теперь делать.
В последнее время в его жизни всё складывалось слишком уж удачно, а мир этот
стремится к равновесию.
Со здоровьем отца всё прояснилось — ему назначили кучу кардиопрепаратов, развеяв
все ипохондрические настроения, и он опять готов был горы свернуть. К тому же намечалось
крупное бизнес-событие, о котором Кирилл не мог и мечтать — старый партнер в Брайтоне
предложил слияние, вопрос был практически решён, после чего присутствие Кирилла в
Англии могло потребоваться на неопределенный срок.
Так что история эта с перепихоном на рабочем месте, была, видимо, в противовес,
выбивая из колеи своей неопределенностью.
Он предпочитал следовать принятым решениям. Но остановиться и не задирать Петьку
сразу не сумел, и это уже точно было похоже на зацикленность. Приходилось признать
очевидное — дурацкая игра захватила и ему нравилось уже не само действо, а его объект.
Да и не мог он ему не понравится, хватит уже. Если он тогда из-за Женьки, бывшей
одноклассницы, которую встретил случайно после окончания LSBF, усомнился в своей
ориентации, и решил, что он вполне сможет прожить с ней долго и счастливо. Потом,
правда, всё опять стало на свои места, причём довольно безобразно.
Но тут и так уже всё на месте...
За каким чёртом он поддался тогда на уговоры Ромашки и позволил потащить себя в
этот клуб — непонятно. «Фомальгаут» был довольно-таки приличным заведением, со своей
