Стал рассматривать дальше. Царапинка на подбородке — утром рука дрогнула. Просто
нос. Веснушки — не парит. Просто рот. Просто Петя, словом.
Не обнаружив существенных изъянов, он глубоко вздохнул, собираясь с силами.
Стучась в кабинет Костровского, он готов был к тому, что того опять там не окажется,
иначе бы он как-то связался с Малаховым, если был тут с утра, так ведь?
Но из-за двери донеслось:
— Войдите.
И Петя шагнул, открывая дверь — как в прорубь прыгнул. Вошел и застыл, не зная, куда
деть руки; сердце колотилось часто, как припадочное. Костровский оторвался от бумаг,
коротко глянул на вошедшего, кивнул, и опять углубился в лежащие перед ним документы.
Петю затошнило. Всё внутри рухнуло вниз, и он почувствовал впервые в жизни, что
означает выражение «кружится голова». Но он не хотел верить. Надо всё выяснить, прежде,
чем делать выводы, да? Он пролепетал:
— Здравствуй... те...
Кошмар, как жалко это прозвучало. Убиться веником... Стоит он в своём костюмчике,
весь такой тощенький и убогий, перед мужиком, который трахал его два дня назад на этом
столе, и которому он в подмётки не годится, и мнётся, как девочка перед гинекологом.
Интересно, все парни, которых выебали в жопу, становятся такими сопливыми придурками?
Но несмотря на эти самоуничижительные мысли, рвались слова, которые язык не
поворачивался озвучить: «А что вы так морозитесь, дорогой начальник? Постель — не повод
для
знакомства?
Надо
всё
забыть?Тогда
предупреждать
надо
было,
скотина
самовлюблённая!»
Внезапно навалилось понимание, что всё зря. Всё. Зря.
— Вы что-то хотели, Петр Константинович? — посмотрел на него Костровский очень
вежливо и внимательно.
Петя вспыхнул и шагнул назад:
— Нет... Нет, извините, я просто... Я сам справлюсь, всё нормально... Извините...
Костровский слегка нахмурился и открыл рот, чтобы что-то сказать, но Малахов уже
метнулся за дверь.
Он сел на своё место и сжал виски. Стыд и боль смешались, его тошнило почти
невыносимо, уже даже не от ситуации, а от себя. Господииии... Он приперся что-то выяснять
к мужику, который его трахнул разок; припёрся как баба, что спьяну дала на корпоративе в
тёмном углу, и на следующий день рассчитывает на начало новых серьёзных отношений.
Если вдуматься, то так оно и было — на корпоративе, именно спьяну, именно дал, и,
фигурально выражаясь, практически в тёмном углу, и — да, рассчитывал. Что о нём должен
был подумать Костровский, когда он сам перед ним на колени стал, и взял в рот, а потом
позволил завалить себя на стол кверху задом? Что он отсосёт первому, кто поманит, а не
трахали его до этого только потому, что охотников не нашлось?
Любви захотел, дорвался. Мало было прошлого раза.
И это нереально блядское поведение дома, словно что-то в нём наконец вырвалось на
свободу — cтоны, слюни, задранная задница... Он сам, с наслаждением сосущий чужой член,
глотающий без тени сомнения, с удовольствием. Никогда до этого, ага... Скотина ебливая...
Но хуже, хуже всего... То, что он всерьёз поверил — между ними что-то есть. Что
позволил себе надеяться.
И ему, ничтожеству тупому, просто указали на его место. Всего-то.
Петя закрыл лицо руками и застонал. Соседка по кабинету испуганно покосилась, но
ничего не спросила. Просто заварила чай, разбавила кипяченой водой из графина, налила в
Петину кружку, разрисованную веселыми зелеными яблоками, поставила её перед ним, и
сказала:
— Петя, попей чайку, тебе надо.
Он вздрогнул и автоматически взял кружку, послушно начал глотать. Раз сказали пить
— надо слушаться. Потом вдруг вскочил, и еле успел добежать до туалета, где его долго
выворачивало.
Остаток дня он просидел бледный и слабый, виделось всё, как в тумане. С облегчением
вышел из здания в вечерний морозный воздух, шёл несколько остановок пешком, пока не
устал смертельно, а тогда спустился в метро и поехал домой.
Дома, едва избавившись от верхней одежды, толком не раздеваясь, лёг в кровать,
пытаясь согреться — до костей продирал странный внутренний озноб, и сам не заметил, как
уснул. Проснулся в десять вечера, и в первое мгновение всё было как обычно, а потом на
Петю навалилась реальность, он вспомнил весь этот ужасный день, и противно заныло в
груди. Как будто оттуда сначала сердце вынули, а потом на это место положили тяжеленный
кирпич.
Он поплёлся в душ, где долго стоял под тёплой водой. Вдруг вспомнилось, как
Костровский трахал его на столе, и было больно, и как он нежно поцеловал его между
лопаток, и Петя сразу же всё простил за эту нежность. И как потом, дома, на этой кровати,
Кирилл жадно смотрел ему в глаза и двигался в нём, и Петя готов был поклясться, что в этот
момент он тоже любил Петю, не меньше, чем тот его...
И тут же, следом, — как он корчился после визита в кабинет Костровского, и как очень
быстро ушло чувство уязвленного самолюбия, и стыдно больше не было, совсем, ни за что,
