Родители приехали только на третий день, хотя Оксен и обещал не задерживаться. За хлопотами и заботами оба забыли, что отец Виталий именинник — исполнилось тридцать пять лет. Хорошо, что захватили муки да сала, это теперь самый дорогой подарок, ведь не мед, ох не мед сейчас священникам, при новой, безбожной власти!
Всюду закрывают церкви. Сбрасывают на землю колокола и — страшно подумать! — святые кресты. Выгоняют духовных пастырей из сел. Делают из соломы и тряпья чучела апостолов и с бесовскими песнями, с нечестивым криком носят их по улицам в религиозный праздник, а потом обливают керосином и сжигают. Да еще и приплясывают вокруг, взявшись за руки, услаждают дьявола. А потом описывают все это в газетах, призывая и других отрекаться от всякой веры, глумиться над ней.
Гонение на веру коснулось и отца Виталия. Церковь, правда, не закрыта, и из села его не выгнали, хотя и тут нашлись горлохваты, готовые поднять руки на духовную особу. Но, слава богу, смута не коснулась всех: прихожане отстояли. Только пришлось отдать церковный дом, в котором жил отец Виталий с женой.
Дом этот построили еще при царе, вместе с церковью. Не пожалели ни кирпича, ни железа — возвели роскошные хоромы из пяти комнат, с кладовыми и кухней, с большими окнами, с просторными подвалами, чтобы было где сохранять щедрые людские «подаяния». Отгородили и двор — не двор, а дворище, — чтобы было где прогуляться батюшке после богослужения. Посадили сад, построили сарай, чтобы было где поставить выезд, не хуже, чем у священников других приходов, а возможно, и лучше. Чтобы набожные прихожане могли похвастаться перед прихожанами соседней церкви: «Да разве у вашего батюшки выезд! Черт знает что такое, а не выезд!.. Вон наш! Наш как едет, земля под ним дрожит! В такую бричку сам Илья не постыдился бы сесть!..» Не забыли и о кладовой, и о коровнике, и о свинарнике, и о кошаре, чтобы было где держать то, что мекает, бекает, мукает, гогочет, кудахчет, веселя сердца богомольцев. Ибо хоть у самого и скотинки той всего — кот на печурке да паршивая, низкорослая, как коза, корова, зато всегда есть возможность уколоть чужих прихожан: «А что, видели, как наши батюшки живут!..» Знай, мол, наших да грызи себе ногти от досады!
И хотя революция, а потом гражданская война хорошо прошлись метлой по таким дворам, как у отца Виталия, все же ему обижаться на бога причин не было. По крайней мере до недавнего времени, пока председателю комбеда, матросу-инвалиду, который пришел с гражданской войны с пустым рукавом, заткнутым за пояс, с красным бантом на бушлате, с маузером в деревянной кобуре и бескозырке с двумя черными лентами, надвинутой на брови, так что только глаза светились пронизывающе и весело, пока этому представителю новой власти не пришло в голову открыть в селе школу.
Однажды он явился на поповский двор, сбивая широким, как Черное море, клешем зеленый спорыш. Взошел на крыльцо, постучал в дверь, спросил встревоженную матушку, можно ли войти. Держал себя несколько бесцеремонно, а вместе с тем и вежливо. Когда Зина попыталась было прикрыть дверь в спальню, где отдыхал после обеда муж, он не отстранил ее, спокойно сказал: «А мне именно с батюшкой и надо поговорить» — и просунул в полуоткрытую дверь свою круглую, как арбуз, голову.
— Можно?
Осмотрев дом, моряк спросил встревоженного батюшку:
— Как вы смотрите на то, чтобы разместить тут школу?
— А куда же нам с матушкой прикажете деваться? — спросил отец Виталий, ошеломленный таким вопросом.
Но и на это у моряка был ответ:
— А мы вас переселим в старое помещение школы. Так что собирайтесь, батюшка.
— Что же, коль на то ваша воля… — Голос отца Виталия дрожал от возмущения. — Если этого хочет общество, которому я искренне служу…
— Хочет, батюшка, хочет! — совсем уже весело подтвердил настойчивый моряк. — Завтра на общем собрании и решим… До свидания, батюшка!
Откозырял единственной рукой, блеснув крепкими — ими только железо грызть — зубами, и пошел вразвалку со двора. И хотя отец Виталий лелеял надежду, что община не допустит глумления над ним (говорил об этом заплаканной Зине, успокаивая и утешая ее), все же в ту ночь не мог ни на минуту сомкнуть глаза. Был он крайне взволнован, а еще больше переутомлен. Чувствовал себя так, будто могущественный на протяжении многих веков остров, для которого все штормы и бури были детской игрой, вдруг превратился в жалкий островок на болоте, на котором все время надо балансировать, чтобы удержаться на ногах, не свалиться в трясину. От этого бесконечного балансирования, ощущения трясины под ногами охватывала усталость. Какая-то удивительная вялость заволакивала ясный до этого мозг, заостренный в полемических битвах с инакомыслящими, закаленный в вере. В слепой, всепокоряющей, без вопросов и поисков, вере в святость всего, что написано в Библии, провозглашено в церковных канонах. Верую потому, что верю — эта единственная формула всегда служила спасением от ереси, от опасных сомнений, той спасительной стеной, которая мешала распространиться хаосу, гасила опасные мысли.
