Володя смущенно откашливается, зачем-то снимает шапку, потом снова надвигает ее на самые глаза: несказанно прекрасное сейчас у Марийки лицо, освещенное то ли звездами, то ли месяцем, то ли каким-то вдохновенным чувством! И он, чтобы как-то побороть свое смущение, начинает рассказывать Марийке о сельских новостях: о Ганже, о недавнем собрании, о своих комсомольских делах.
— Скорее бы нам открыть сельский клуб. Очаг культуры… А то что — сойдутся на посиделки, обнимаются, целуются, противно смотреть!.. Нет того, чтобы почитать какую-нибудь политическую брошюру, газету, послушать лекцию…
Потом он умолкает, несколько удивленный тем, что Марийка не говорит ему ни слова в ответ. Стоит глядит в степь, словно ждет еще кого-то. Тогда Володя достает часы, бряцает крышкой, долго смотрит на циферблат, стараясь разглядеть, который час.
— Мне уже пора.
Марийка молчит.
— Так я пошел.
Марийка словно и не слышит.
Володя дергает девушку за рукав:
— Ты слышишь? Я ухожу!
— Ну, иди, — как-то равнодушно отвечает Марийка.
Теперь очередь обидеться Володе. Решительно надвигает на лоб шапку и сухо бросает:
— Тогда до свидания.
— До свидания, — мертвым эхом звучат слова девушки.
— Так я уже пошел…
Володя переступает с ноги на ногу, утаптывает снег, наконец, совсем обидевшись на Марийку, поворачивается к ней спиной и уходит со двора.
— Володя!
Володя вздрагивает от неожиданности: девушка, точно привязанная к нему, идет за ним. То ли ясный месяц ее заколдовал, то ли звезды наворожили, только Марийка сегодня сама не своя: стоит глядит на него большими глазами, глядит так, что Володя, окончательно растерявшись, снова снимает шапку, словно собирается молиться.
— Ты же завтра… придешь? — спросила она. И вдруг стремительно обняла его за шею, прильнула своими холодными, твердыми губами к его раскрытым устам.
Заскрипела калитка, промелькнула фигура, — только что была тут Марийка, и уже нет Марийки! Лишь синие тени таинственно бродят по заснеженному полю да бесстыдный месяц открыто насмехается над Володей. А он, ошеломленный, даже не догадался догнать ее. Стоял с непокрытой головой под звездным небом, и ему казалось, что все это привиделось. Что не было ни Марийки, ни ее неумелых губ… Потрогал свои губы, словно проверяя, не оставила ли Марийка на них что-нибудь, потом натянул шапку и подошел к двору.
Долго стоял под воротами, надеясь, что Марийка выглянет в окошко и еще раз выйдет к нему. Но Марийка, видимо, и не собиралась подходить к окну: темные окна смотрели на Володю таинственно и даже несколько насмешливо. Он радостно помахал им рукой и пошел домой.
Уже на околице села не выдержал, побежал, широко размахивая руками. И когда увидел перед собой вздыбленную фигуру, которая неожиданно выросла слева, возле плетня, с высоко поднятым колом в руке, не успел даже испугаться…
Засвистел кол, блеснуло-хрустнуло что-то в голове. Володя полетел в черную пропасть, которая разверзлась у него под ногами…
Иван еще стоял, бессмысленно водя глазами. Пришел в себя только тогда, когда перетрусившие парни перепрыгнули через плетень на улицу. Швырнул кол и сам перескочил через плетень.
Володя лежал лицом вниз, выбросив далеко вперед руки, словно тянулся за шапкой, которая чернела поодаль на снегу. «Убил!» — и у Ивана стали подкашиваться ноги. Схватился за плетень, огляделся — вдоль улицы перепуганными зайцами скакали дружки. «Убегают, гады! Бросают!..» Заскрежетал зубами, оттолкнулся от плетня, бросился следом за ними.
Пока догонял дружков, немного пришел в себя, даже стал сожалеть, что не снял у этого нехристя часы. Часы ведь золотые, им и цены нет! А так — кто-то наткнется, «попользуется»…
Остановились за селом, на холме. Постояли, со свистом втягивая в разгоряченные груди холодный воздух. В селе было тихо. За ними никто не гнался, никто не кричал. Умолкли даже мужики, — очевидно, охрипли.
— Смотрите же! — предупредил Иван. — Ляпнет кто — все в допр сядем!
На следующий день Иван ходил сам не свой: ему все казалось, что вот-вот ввалится во двор милиция. Под вечер умышленно послал Алексея в село за керосином.
— Да у нас же еще есть!
— Поговори мне, поговори! — кричал сердито на брата, которому не хотелось на ночь глядя идти за керосином. — Да разузнай, что там люди говорят.
Алешка вернулся, когда уже совсем стемнело. Дул на побелевшие от холода пальцы, сквозь слезы жаловался:
— Разве в такой мороз кого-нибудь посылают! Сам бы пошел…
Если бы это в другой раз, он дал бы Алешке подзатыльника или надрал бы уши. А сейчас нетерпеливо спросил:
— Что там слышно?
— Кто-то выхреста колом оглушил… Хорошо, что кол был полугнилой, не тяжелый… А то, говорят, богу душу отдал бы!..
У Ивана сразу отлегло от сердца. Повеселев, он незлобиво прикрикнул на скулившего брата:
— Чего, дурак, дуешь! Опусти руки в холодную воду — сразу отойдут…
Потом велел Христине подавать ужин. Повернулся лицом к иконам, начал креститься и, садясь к столу, уже довольно подумал: «А того выхреста хорошо проучил! Будет знать, как при всех кулаком называть!..»
